Раахош

Пока я смотрю, как ее бессознательное тело вздрагивает, приспосабливаясь к кхуйи, пытаюсь убедить себя, что не имеет значения, будет ли она ненавидеть меня вечно. По крайней мере, она будет жить. Мои родители никогда не любили друг друга. До самой смерти мать проклинала отца. Их союз был несчастливым, но они все же были семьей.

Человеческая женщина может ненавидеть меня и все равно быть моей парой. Я не позволю ей выбрать смерть. Ни за что. Я буду оберегать ее, даже если придется оградить ее от себя.

Я поднимаю маленькое тело на руки и прижимаю к себе. Она такая холодная и хрупкая. Я поступил правильно. Без кхуйи она не продержалась бы и дня. Прижимая ее к себе, я стараюсь все обдумать.

Если я отнесу ее обратно в лагерь, она будет в ярости и расскажет остальным, что я заставил ее принять кхуйи.

Вектал, мой вождь, будет недоволен. Он сказал, что мы должны угождать людям. Давать им то, что они хотят.

Ему легко говорить, ведь Шорши смотрит на него с любовью и привязанностью. Все гораздо сложнее, когда твой человек смотрит на тебя со злобой и отвращением.

«Раахош страшнее большинства».

Если я отведу ее к остальным, они придут в ярость. Кхуйи внутри меня поет для моего человека, и впервые за последние сутки я позволяю ему свободно гудеть. Я резонирую, и это поистине невероятное чувство.

Они не смогут отнять ее у меня.

Я оглядываюсь на остальных, которые по-прежнему толпятся около са-кохцка. Они пробудут там еще несколько часов. Люди проспят какое-то время, быть может, сутки. Я не знаю, сколько времени это займет. Кроме того, нужно разделать мясо и вернуться в племенные пещеры, сопроводив в них людей, угождая им.

Все будут заняты.

Вместо того чтобы отнести мою женщину в лагерь, я крепче прижимаю ее к себе и направляюсь в противоположную сторону, прочь из долины.

Я заберу ее и спрячу. Мы не вернемся в племя, пока она не забеременеет, и мы не станем настоящей семьей.

А до тех пор? Она моя и только моя.

* * *

В наших краях есть пещера, которую я привык считать своей собственностью. Мы – большое племя, и иногда мужчинам приходится уходить далеко от дома, чтобы поохотиться. Поэтому у нас есть сеть охотничьих пещер, разбросанных на многие километры, которые служат местом отдыха для любого охотника, вынужденного заночевать. Там есть меха, принадлежности для разведения огня, а иногда припасы, чтобы облегчить положение. Этими пещерами может пользоваться любой охотник, при условии, что они останутся в изначальном состоянии.

Но эта пещера моя и только моя. Я нашел ее, когда был еще ребенком, во время одной из первых самостоятельных вылазок в дикую природу. В особо холодные месяцы вход скрыт толстой коркой льда, но сейчас лед еще не успел образоваться. Моя пещера недалеко от того места, где мы находимся, и я думаю об этом, пока несу на руках свою женщину. Она совсем ничего не весит, к тому же без сознания. «Ей просто нужно время, чтобы адаптироваться к кхуйи», – говорю я себе. Беспокоиться не о чем. Она была больна. Потребуется какое-то время. Страх все еще не покидает мое сердце, и я ускоряю шаг.

Моя пещера так же пуста, как я ее и оставил. Есть признаки того, что здесь ночевало какое-то животное, но сейчас его нет. Убираю мусор с аккуратно сложенных в углу мехов, а затем укладываю на них своего человека. Она вся дрожит. Ее кожа больше не холодная как лед, значит кхуйи согревает ее, но не ослабляет дрожь. Решаю развести огонь и стараюсь не обращать внимания на гудение кхуйи, пока оно поет песню для женщины в моей постели. Хоть она и без сознания.

Моя постель.

Моя женщина в моей постели.

Я стону, охваченный неистовым желанием, от которого голова идет кругом, и закрываю глаза, стараясь держать себя в руках. Она скоро очнется, и тогда мы сможем спариться.

Человеческая женщина стонет от боли, пока спит. Ее ногу сводит судорога. Я осторожно высвобождаю ее хрупкие ступни, а затем массирую их. Они маленькие и грязные, без защитных наростов, покрывающих особо уязвимые места, как у меня. У нее пять пальцев, у меня три, и при виде фиолетовых, опухших пальчиков я вспоминаю, что они сломаны.

Их следует вправить, чтобы кхуйи смогло исцелить их.

Она стонет, мотает головой и вращает глазами под закрытыми веками. Я должен сделать это, пока она без сознания. Но от одной мысли, что придется причинить ей боль, меня выворачивает. Я касаюсь ее пальцев и сверяю, как сидят кости. Затем делаю глубокий вдох и вправляю их. Еле сдерживаю рвотный позыв, когда кости издают щелчок, вставая на место. Человек заглатывает воздух, приподнимается и резко падает обратно на постель.

Борясь с тошнотой, я вправляю все три пальца и осторожно перевязываю их кожаными веревками, чтобы зафиксировать. Мне едва удается выбраться из пещеры, как меня выворачивает. Засыпаю ногой снегом то место, где меня стошнило, испытывая отвращение. Я вправлял сломанные кости своим соплеменникам и себе, но меня никогда не мутило при мысли о том, чтобы причинить боль.

Эта женщина уже начинает меня менять.

Кхуйи гудит в груди, призывая вернуться к ней. Я возвращаюсь, она выглядит такой маленькой, хрупкой и несчастной в моих мехах. К тому же грязной.

Я говорю себе, что должен раздеть ее, чтобы проверить, нет ли других ран. Что ей будет приятно проснуться чистой. Все это время кхуйи гудит и пульсирует в знак согласия. Оно хочет, чтобы я прикоснулся к ней, чтобы заявил свои права. И я не могу устоять перед этим непреодолимым зовом.

Устанавливаю треногу над огнем и вешаю наполненный снегом кожаный пузырь. Снег растает, вода нагреется, и тогда я смогу помыть свою пару. Я должен позаботиться о ней.

Ее грязная одежда – странного покроя, и требуется некоторое время, чтобы снять ее. Разделавшись с одеждой, отбрасываю ее в сторону, чтобы постирать позже. Похоже, она состоит из двух частей: длинной туники до бедер и крошечной набедренной повязки, которая меня озадачивает. Это носят для защиты? Она едва прикрывает бедра, а ведь люди не могут переносить экстремально холодной погоды. Не потому ли она такая бледная и больная? Кажется, она совсем не выходит на улицу.

Когда она обнажена, я отчетливо вижу различия в наших телах. Кхуйи поет громче, чем когда-либо, но я не собираюсь набрасываться на больную женщину в бессознательном состоянии и спариваться с ней, поэтому я игнорирую его. Вместо этого я растираю мыльную ягоду в теплой воде, затем набираю немного воды в руки и провожу ими по ее коже, омывая. Признаться, от одного прикосновения к ней мой член твердеет как камень, но я стараюсь его игнорировать. Она грязная, слабая и уставшая.

И она ненавидит меня.

Эта мысль позволяет держать себя в руках, когда уже ничего не спасает. Я провожу пальцами по ее бледной плоти, очищая и одновременно исследуя. Она такая мягкая. Даже на особо уязвимых местах у нее нет защитных гребней, которые есть у нас, са-кхуйи. К тому же, на ее теле почти нет волос, что я нахожу странным. Тело са-кхуйи покрывает шерсть, но ее кожа уязвима для холода. Неудивительно, что она так быстро замерзает. Единственное место, где растет грива – на голове и между ног. Я помню, как Вектал рассказывал нам о людях и об их причудливом строении тела. Он утверждал, что у Шорши между ног – третий сосок. Интересно, у этого человека тоже? Возбужденный любопытством, я скольжу пальцами вниз и раздвигаю ее половые губы. Прямо между ними в самом верху я обнаруживаю небольшой, влажный от возбуждения бугорок. Даже от одного прикосновения к ней воздух наполняется ароматом секса.

Она нужна мне.

Я закрываю глаза, заставляя себя быть сильным. Кхуйи, преисполненное желания, пульсирует в моей груди. Это то, чего у меня никогда не было, и чего я хотел целую вечность.

Она будет первой во всем. Моя первая женщина, первая любовница. Мать моих детей. Я отвожу дрожащую руку от ее мягких, влажных складок, сопротивляясь желанию погладить их. Раз она реагирует на мои прикосновения, даже находясь без сознания, значит, кхуйи уже начало свои преобразования.

Я надеюсь, что она скоро проснется.

Мысль об этом побуждает меня к действию. Ей понадобится вода, еда и теплая одежда. У нее будут вопросы… и она будет сердита. Но мысль о ее гневе забавляет. Как будто она вправе винить меня в своем положении. Как будто я могу контролировать кхуйи и выбирать себе пару. Я фыркаю, возвращаясь к обтиранию ее грязной кожи. Мне требуется не один кожаный пузырь с водой, чтобы отмыть ее до того состояния, которое меня удовлетворяет. Затем я принимаюсь за ее гриву и, с удивлением, обнаруживаю, что она не тускло-темного, а золотистого цвета. Достаю из сумки двузубый гребень и медленно, прядь за прядью, расчесываю мягкие, спутавшиеся локоны, пока они не начинают выглядеть опрятными и блестеть в свете костра. Ее грива скользит сквозь мои пальцы как нежная листва дерева сашрем. Я нахожу это самой привлекательной частью ее тела, потому что все остальное такое мягкое и беззащитное, что я не знаю, что и думать. Ее грудь хоть и большая, но тоже мягкая, а соски едва выделяются на фоне кожи. Это странно.

Я заканчиваю ее обмывать и достаю из сумки запасную тунику и юбку. Мы взяли старую одежду у женщин нашего племени для племени Шорши, но, когда выяснилось, что женщин одиннадцать, а не пять, одежда стала бесценной, и я взял, что смог, для своей пары. Одев ее, я укладываю ее поспать у огня, пока сам перекусываю дорожным пайком. Но еда застревает в горле. Трудно есть, когда моя партнерша лежит прямо передо мной. Я бы мог скользнуть между ее ног и заявить свои права. Ее тело приветствовало бы мое.

Но после этого она смотрела бы на меня с еще большей ненавистью. Я отмахиваюсь от этой мысли, потирая рукой свой пах, пока боль не стихает, а затем решаю поохотиться для своей половинки.

Свежая еда – именно то, что ей нужно. С этой мыслью я выбираюсь из пещеры, прихватив охотничье копье.

Лиз

Все болит. Ощущение, будто только что проснулась после длительного запоя. Голова кружится, кожа горит, а нога изнывает от боли.

Но что странно, я совсем не устала. Нет той пробирающей до костей боли, которая не покидала меня с момента прибытия на эту планету. Я ощущаю свежий фруктовый запах и поворачиваю голову, понимая, что лежу в гнезде из меховых шкур. Приятный аромат?

Исходит от моих волос.

Осознание этого заставляет моментально проснуться. Я сажусь и оглядываюсь. Я уже несколько недель не принимала душ и, видимо, привыкла к тому, что от меня несет сточной канавой. Но сейчас мои волосы чистые, мягкие, причесанные, а на мне новая одежда.

Я втягиваю воздух, мое дыхание учащается. На мне новая одежда. Кто-то, черт возьми, раздел меня, пока я была без сознания.

Ноги укрыты меховыми шкурами, неподалеку потрескивает разведенный огонь, на котором греется что-то, пахнущее чаем. Я сажусь, сбитая с толку.

В следующее мгновение большая фигура появляется у входа в маленькую пещеру.

Раахош. Он задирает подбородок, увидев, что я проснулась, а затем бросает на пол свежую добычу. Повернувшись ко мне спиной, откидывает кожаную заслонку, которая служит дверью. Его появление напоминает о том, почему я была без сознания. Паразит. Теперь он внутри меня. Я хнычу и тянусь пальцами к ране на шее, которую Раахош нанес прежде, чем я потеряла сознание.

Она исчезла.

Как будто ее и не было. Значит, паразит уже во мне. Царапаю шею, отчаянно пытаясь избавиться от него.

В следующее мгновенье Раахош бросается ко мне и хватает за руки. От его прикосновений в груди что-то начинает гудеть. Сначала я думаю, что это желудок, но звук становится все громче, пока грудь практически не начинает вибрировать. Я мурлычу… для Раахоша.

Не хочу!

Я борюсь с ним, испытывая ярость и отчаяние. Не хочу паразита, не хочу Раахоша. Я ничего этого не хочу. Брыкаюсь, огрызаюсь и борюсь с ним, пока он держит меня за руки. Пытаюсь дотянуться до своей шеи, но Раахош меня останавливает. Он не позволит мне вырвать паразита. Пришелец хватает меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

Затем он слегка качает головой, как бы говоря «нет».

Ладно, к черту все это, и его к черту. Через пару секунд он отпускает мои руки, решив, что я успокоилась.

Я бью его кулаком в челюсть.

– Одеваешь меня, пока я без сознания, сукин ты сын? Моешь меня? Насильно внедряешь паразита, черт тебя побери? Ненавижу тебя!

Я сопровождаю каждое слово ударами рук и ног, пока гнев, наконец, не утихает.

И что в ответ?

Его раздраженный вздох. Затем он снова хватает меня за руки, заламывает их за спину и толкает на постель.

– Нет! – вскрикиваю я, когда щека касается одеяла.

Он бормочет что-то на своем языке, а затем я чувствую, как веревки обвивают мои запястья. Этот ублюдок связывает меня.

Когда я уже думаю, что Раахош не может быть еще большим придурком, он снова меня удивляет.

– Ты не представляешь, как сильно я тебя ненавижу, – рычу я.

Связав мои руки и ноги, он возвращается к костру, как ни в чем не бывало.

Тяжело дыша, вне себя от гнева, я оглядываю маленькую пещеру.

– Где мы? Где все остальные? – спрашиваю я.

Он снимает шкуру с туши маленького животного и начинает разделывать ее, игнорируя вопросы. Затем нарезает мясо маленькими кусочками и кладет на горячий камень. Его губы кривятся, когда мясо шипит на огне, а взгляд возвращается ко мне.

В животе урчит, а в груди все еще стоит гул от реакции паразита на Раахоша. Если это то, что я думаю…

То я только что обзавелась инопланетным мужем. Вот черт!

Этот пришелец?

Я стону, потому что это совсем не то, что я хотела. Если мне было суждено связаться с пришельцем, почему это не мог быть милый улыбчивый парень, который расплывался бы в улыбке при виде меня, и обращался со мной, как с сокровищем? Кто-то, кто смотрел бы на меня, как Вектал на Джорджи?

Вместо этого у меня инопланетная версия Сердитого Кота, который только что связал меня, как теленка на родео. Засранец!

Опускаю голову на одеяло, пытаясь успокоиться.

– Хорошо, – говорю я в пустоту. – Ты здесь, Лиз. Если жизнь дает лимоны, делай лимонад. Ты жива, здорова… не считая паразита внутри, – я пытаюсь согнуть связанные руки. – У тебя появился новый друг и милая теплая пещера. Тебе готовят ужин вместо того, чтобы готовить на ужин тебя. Все могло быть гораздо хуже.

Я перевожу взгляд на Раахоша.

Он смотрит на меня в ответ, а затем спокойно переворачивает кончиком ножа кусок мяса. Очевидно, его не слишком занимает монолог, что только подчеркивает то, что он не получил новые «языковые настройки» на корабле. Я не удивлена. Вероятно, недружелюбному ублюдку не нужна жена.

– Итак, он не говорит по-английски, – выдыхаю я, крутя связанными руками. – Уверена, ты сможешь найти с ним общий язык, Лиз. Включи мозги.

Я задумываюсь. Старая южная поговорка гласит, что на мед можно поймать больше мух, чем на уксус. Жаль, что меня сейчас переполняют желчь и уксус, но я постараюсь быть медом.

– Эй, Раахош? – Мой голос слаще сахара.

При звуке своего имени он замирает, прищуривая глаза.

Поднимаю руки и жестикулирую ими как только могу.

– Не хочешь развязать меня? Не обещаю, что буду вести себя хорошо, но ты ведь это и так знаешь, – я продолжаю улыбаться. – Милый пришелец. Хороший пришелец. Подойди и освободи доброго человека.

Он моргает.

Снова поднимаю руки и извиваюсь на мехах. От этих движений соски трутся о тунику, и… о черт. Приходится сдерживать стон, который грозит сорваться с губ.

Я чертовски возбуждена. Глупый паразит.

Крепко сжимаю бедра, желая, чтобы это существо перестало барабанить в груди. «Хватит! – велю я ему. – Прекрати сейчас же!». В конце концов оно успокаивается, и я снова смотрю на Раахоша. Он складывает приготовленные кусочки мяса в мешочек, а затем подходит ко мне.

– Освободишь меня, Раахош? – я киваю на свои руки.

В ответ он засовывает кусок обугленного мяса мне в рот.

– Ненавижу этого парня, – говорю я, жадно пережевывая. – Как мне приготовить лимонад, когда вместо лимонов у меня большой придурок.

Он лишь кладет мне в рот еще кусочек, не обращая внимания на мои страдания.

* * *

Закончив есть, я снова засыпаю, несмотря на связанные руки, а когда просыпаюсь, снаружи уже темно. Костер потушен, но все еще освещает пещеру. Здесь довольно тепло, несмотря на метель, которую я наблюдаю через дверной проем.

Раахош исчез.

Как и веревки на моих конечностях.

Я сажусь, потирая глаза. Чувствую себя гораздо лучше. Боль и ломота в костях почти прошли. Однако мне интересно, почему здесь только мы с Раахошем и где все остальные. Я даже не могу спросить его. Было ли это частью его плана? Представляю пробудившихся девушек, осознавших, что их отделили от группы, чтобы спариться с ними, и не могу поверить, чтобы кто-то решил, что это хорошая идея.

– Есть кто? – спрашиваю я.

В пещере тихо и почти темно. Я одна.

На мгновение задумываюсь о побеге. Сбежать, дав этим понять Раахошу что пошел-он-на-хрен. Но я не идиотка. Я понятия не имею, где я и куда он меня притащил. Я ничего не знаю об этой планете, и даже если он придурок, на данный момент он – мой единственный шанс выжить.

Но я чертовски рада, что сейчас его нет. Потому что я не на шутку возбуждена.

Мне это не нравится. Честно говоря, такого возбуждения я никогда не испытывала. Меня похитили пришельцы, заставили влачить жалкое существование на ледяной планете, а теперь я, по сути, замужем за мистером Высоким, Мрачным и Жутко-Раздраженным.