Они вошли внутрь.

Первое, что почувствовал Элиас — запах. Это не был больничный запах — дезинфекции, лекарств и мыла. Это не был запах запустения — плесени, гнилой древесины и старых тряпок. Это был запах… камня. Сухого, нагретого, как в пустыне. Камня, который пахнет озоном после грозы. И ещё чем-то металлическим, вязким, похожим на кровь, но не кровь — ржавчину. Или не ржавчину — что-то более древнее.

Вестибюль был пуст. Ни стойки регистрации, ни охранников, ни дежурного персонала. Только длинный коридор, уходящий в темноту, и лестница на второй этаж с перилами, на которых висели бейджики. Просто висели — на верёвочках, как ёлочные игрушки. Штук двадцать. С фотографиями, именами, должностями.

— Элиас, — голос Киры стал тише, — посмотри на даты.

Он подошёл. Бейджики были старыми. Не прошлогодними, не пятилетней давности. Некоторые датировались 1987, 1991, 1993 годом. Самая свежая — 2005. А на некоторых не было дат вообще — только имена и чёрные квадратики вместо фотографий.

— Зачем хранить бейджики устаревшего персонала? — спросила Кира.

— Возможно, их некому было выбросить.

Они пошли по коридору. Пол был выложен кафельной плиткой — белой с чёрными вкраплениями, которая когда-то, наверное, казалась стерильной, а теперь выглядела как шахматная доска, где играют в странную игру. Каблуки Киры цокали, и этот звук эхом разлетался по стенам, рождая двойные, тройные отражения, которые накладывались друг на друга, превращаясь в неритмичную дробь.

Потом звук изменился.

Они вошли в зону, где пол был деревянным. Старым, скрипучим, но ухоженным — натёртым до блеска, как в богатых домах начала века. Стены здесь были не казённо-белыми, а выкрашены в глубокий тёмно-синий цвет, который в полумраке казался чёрным. И на стенах — снова рисунки. Но не выцарапанные на камне, а нарисованные краской. Те же символы. Те же спирали, круги, человеческие фигуры с поднятыми руками. Только теперь они были цветными — красными, синими, золотыми.

— Это не пациенты рисовали, — сказала Кира. — Это слишком профессионально. Слишком… ровно. Как по трафарету.

— Или как по одержимости, — возразил Элиас. — Одержимые могут быть очень аккуратными.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из неё пробивался свет — не электрический, не люминесцентный, а настоящий, жёлтый, живой, как от керосиновой лампы. Элиас достал пистолет — не потому, что ждал опасности, а потому, что рука сама потянулась к оружию в такой неестественной тишине. Кира сделала то же самое.

Он толкнул дверь.

Комната оказалась кабинетом. Большим, с высокими потолками и окнами, которые выходили на восток — туда, где в тумане угадывались очертания маяка. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Горела настольная лампа с зелёным абажуром — единственный источник света. И в кресле, спиной к двери, сидел человек.

— Доктор Фолл? — спросил Элиас, вспомнив имя главврача из досье.

Человек не ответил.

— Доктор Фолл, мы федеральные маршалы, прибыли для расследования исчезновения пациентки.

Тишина. Только бумаги шелестели от сквозняка, который не мог быть сквозняком — окна были закрыты, дверь за спиной Элиаса тоже.

— Подожди здесь, — прошептал он Кире и медленно, держа пистолет направленным в пол, обошёл стол.

В кресле сидел мужчина. Лет пятидесяти, с седыми висками и аккуратной бородкой. Он был одет в белый халат поверх тёмного костюма. Глаза его были открыты, но они смотрели в никуда — или в то место, куда смотрят люди, когда видят что-то за пределами обычного зрения. Рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но замер на полуслове. На груди — бейджик: «Доктор Уильям Фолл, главный врач».

Элиас протянул руку к его шее, чтобы проверить пульс. Кожа была тёплой. Живой. Но реакции на прикосновение не было.

— Он в кататонии, — сказала Кира, заглядывая через плечо. — Полная неподвижность, мутизм, восковая гибкость. Я видела такое у пациентов с тяжёлой шизофренией.

— Он что, просто сидел и ждал нас в таком состоянии?

— Или его кто-то привёл сюда и усадил.

Элиас опустился на корточки, заглядывая в лицо доктора Фолла. Глаза главврача были не просто пустыми — они были… заполненными. Там, в глубине зрачков, двигалось что-то похожее на тени, или на рябь, или на те самые символы с камней, только микроскопические и живые.

— Он видит что-то, — сказал Элиас. — Не здесь. Где-то ещё.

— Вопрос — где именно, — ответила Кира.

Она подошла к столу и начала перебирать бумаги. Истории болезни, расписания дежурств, какие-то диаграммы. Но большая часть документов была написана на языке, которого Элиас не знал. Не английский, не французский, не немецкий. Буквы были знакомыми — латиница, — но слова не складывались ни в один известный язык.

— Шифр? — предположил он.

— Слишком сложно для шифра, — покачала головой Кира. — У шифра есть система, которую можно взломать. Это не система. Это… другой язык. Или один и тот же язык, но в разных состояниях.

Она подняла один лист. На нём был рисунок — тот самый, который они видели на камнях: человек с головой-спиралью. Только здесь спираль была не чёрной, а цветной, и от неё отходили линии к другим фигурам, образуя схему, похожую на карту нейронных связей.

— Посмотри, — сказала Кира, указывая на подпись внизу. — Это не пациент. Это подпись доктора Фолла.

Элиас наклонился. Действительно — размашистая подпись с росчерком, которую он видел в официальных документах из досье.

— Значит, главный врач рисует такие же символы, как пациенты?

— Или пациенты рисуют то, чему их научил главный врач.

Тут в коридоре послышался звук. Не шаги — скольжение. Как будто кто-то в тапочках или босиком крался по деревянному полу. Элиас мгновенно вскинул пистолет и вышел в коридор. Никого. Только тени от лампы колебались на стенах, и рисунки на них — спирали, круги, фигуры — казалось, двигались в такт этим колебаниям.

— Мы не одни, — сказал он, вернувшись в кабинет. — Кто-то здесь есть.

— Пациенты?

— Или то, что от них осталось.

Кира вздохнула и убрала пистолет в кобуру. — Нам нужно найти пропавшую. Пациентку. Или хотя бы её медицинскую карту. Фолл в таком состоянии не помощник.

Они начали обыскивать кабинет. В сейфе за картиной нашли папки с надписью «Особо опасные». В одной из них — досье на женщину по имени Эвелин Марш. Тридцать восемь лет, бывший нейробиолог, поступила два года назад с диагнозом «параноидная шизофрения с бредом воздействия». Согласно записям, она утверждала, что «остров говорит с ней через камни» и что «память можно записывать в минералы, как на грампластинку».

— Грампластинка из камня, — пробормотал Элиас. — Звучит как бред.

— А если нет? — возразила Кира. — Если она была права? Если доктор Фолл в это поверил и даже начал использовать её методы?

Элиас перелистнул страницу. Последняя запись в досье датировалась тремя днями назад: «Пациентка исчезла из закрытой палаты. Замок взломан изнутри. Камеры наблюдения не работали в течение 47 минут. Персонал в панике. Доктор Фолл отдал приказ никого не впускать и не выпускать до прибытия маршалов».

— Значит, он ждал нас, — сказал Элиас. — Но не дождался. Или дождался, но уже в таком виде.

В этот момент лампа на столе моргнула. Раз, другой. Свет стал меркнуть, потом вспыхнул снова, и Элиас увидел, что в комнате что-то изменилось. Доктор Фолл больше не сидел в кресле.

Кресло было пустым.

— Кира! — крикнул он, но она уже стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.

— Я не слышала, как он встал, — сказала она. — Не слышала шагов, не слышала, как открывалась дверь.

— Его не могло здесь не быть минуту назад. Он был в кататонии!

— Был.

Они выбежали в коридор. Туман проникал внутрь здания — не через окна, а как будто сквозь стены, и Элиас на секунду почувствовал, что пол уходит из-под ног, но это была не слабость — это было ощущение, что само здание накренилось, как корабль на волне.

В конце коридора, у лестницы, мелькнула белая тень. Халат. Фолл. Он двигался странно — не бежал, а скользил, почти не касаясь пола, и его голова была запрокинута назад, словно он смотрел на потолок, которого в темноте не было видно.

— Стойте! — крикнул Элиас. — Доктор Фолл!

Тень исчезла за поворотом. Элиас и Кира бросились за ней, но когда свернули — никого. Только лестница, уходящая вниз, в подвал, и лестница, уходящая вверх, на второй этаж. И на каждой ступеньке — маленькие камушки. Галька. Такая же серая, как на берегу. И на каждом камушке — выцарапанный символ.

— Он нас ведёт, — сказала Кира.

— Куда?

— Туда, где мы должны быть.

Элиас посмотрел вниз. Из подвала тянуло холодом и запахом сырой земли — и ещё чем-то сладковатым, похожим на гниющую тыкву. Или на мёд, который слишком долго стоял в закрытом кувшине. Или на формальдегид — старый, выдохшийся, почти превратившийся во что-то другое.

Он сделал шаг вниз.

И в этот момент туман, который полз по полу, сгустился в фигуру. Женскую. В мокром плаще, с распущенными волосами, с лицом, которое он не мог разглядеть, но которое чувствовал — оно было знакомым. Она подняла руку и указала вверх. На второй этаж. На дверь с табличкой: «Палата № 9».

— Эвелин Марш? — спросил Элиас.

Фигура не ответила. Она просто стояла, покачиваясь, как водоросль в течении, и её пальцы, бледные, почти просвечивающие, продолжали указывать на дверь.

— Это галлюцинация, — сказала Кира, но голос её дрожал. — У нас обоих не может быть одной и той же галлюцинации.

— А если это не галлюцинация? — спросил Элиас.

Фигура сделала шаг вперёд — и растворилась. Оставив после себя только мокрый след на полу и запах морской соли, смешанный с запахом озона.

Элиас посмотрел на Киру. Она смотрела на него. В её глазах был тот самый страх, которого он никогда раньше не видел, и ещё что-то — узнавание. Как будто она видела эту фигуру раньше. Или знала, кто это.

— Что ты скрываешь? — спросил он.

— Всё, что знаю, — ответила она. — И ничего из того, что вижу.

Они не пошли в подвал. Вместо этого, молча, держась на расстоянии двух шагов друг от друга, они поднялись на второй этаж и остановились перед дверью палаты № 9.

Дверь была металлической, с маленьким зарешеченным окошком, за которым была чернота. Ручка — без замка. Только надпись мелом: «НЕ ВХОДИТЬ. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОЗОВУТ. ОСОБЕННО ЕСЛИ ПОЗОВУТ».

Элиас взялся за ручку.

— Ты уверен? — спросила Кира.

— Нет, — честно ответил он. — Но мы здесь не для того, чтобы быть уверенными. Мы здесь, чтобы найти правду.

Он нажал на ручку и толкнул дверь.

Та открылась без звука. И тьма внутри была такой густой, что даже луч фонарика, который включила Кира, не мог её пронзить — только скользил по поверхности, как по стене из чёрного бархата.

И из этой тьмы донёсся голос. Женский. Тихий. С акцентом, который Элиас не мог определить — может быть, скандинавским, может быть, вообще ни на что не похожим. Голос сказал:

— Ты опоздал, Элиас. Мы ждали тебя три года. Три года, один месяц и шесть дней. Камни считали. Камни никогда не ошибаются.

— Кто вы? — спросил он, делая шаг в темноту.

— Я — та, кого ты похоронил. Не здесь. Внутри себя. И теперь я хочу, чтобы ты меня вспомнил.

Свет фонарика на секунду выхватил из мрака лицо — лицо женщины, которая не могла быть здесь, потому что она умерла. Умерла давно. Умерла на его глазах. Но она стояла перед ним, улыбаясь, и в её глазах вращались те же спирали, что на камнях, что на стенах, что в зрачках доктора Фолла.

Элиас хотел закричать, но голос пропал. Пропали звуки. Пропала Кира. Пропал пол под ногами. Осталась только тьма и спирали, которые кружились, кружились, утягивая его внутрь, в самое сердце острова Роан, в ту самую точку, где память превращается в камень, а камень начинает шептать.

— Добро пожаловать домой, маршал, — сказала женщина. — Добро пожаловать в «Северную Звезду». Здесь никто не уходит. Даже те, кому кажется, что они только что пришли.

И дверь за его спиной захлопнулась.