Часть I. Калахаси

1. Талик

Второй ребенок в семье строителя и ткачихи, рожденный немногим более двенадцати лет назад, мальчик был назван по имени мифического героя, в незапамятные времена с помощью божественных огненных вихрей освободившего мир людей от злобных чудовищ.

Несмотря на свое имя, Талик имел мало героического, с божественным огнем его также ничто не связывало. Для своего возраста он вел вполне заурядную жизнь: обучался у наставника Кальина, разносил указания старейшины яра Багура, помогал родителям по хозяйству и, когда оставалось время, играл со своими сверстниками.

И то ли свободного времени стало на всех не хватать – ведь примерно год назад к изучению письма и счета добавилось управление небесными дарами – то ли прочие сверстники перестали представлять для него интерес, общение мальчика с другими детьми почти всецело свелось к соседской девчонке – Шенне.

– Мам, колокол звонит! – забежав в дом с заднего двора, возбужденно сообщил Талик. – Закончила ли ты?

– А ты, мой сын? – одобрительно улыбнулась ему мама – стройная женщина с милым лицом и мягким голосом, несмотря на уже не юный возраст считавшаяся в их селении одной из первых красавиц. – Закончил поливать?

– Почти успел.

Видя, что мама не спешит покинуть свой прядильный станок, он подбежал к ней и потянул за руку.

– Талик, переживать не надо. Она тебя дождется, не уйдет, – сказала мама и, улыбнувшись шире, позволила сыну увлечь себя к выходу.

Смутившись, мальчик замедлил шаг и, словно виноватый, опустил голову.

– Идем, нормально все.

Она поцеловала сына в темечко и, приобняв того за худенькие плечи, сама неспешно повела его к входной двери:

– Ведь нравится Шенне мне тоже.

Уже приоткрыв дверь, мать вдруг остановилась:

– Снаружи подожди меня, Талик. А мне переодеться надо.

– Да, хорошо, я жду.

Талик аккуратно закрыл дверь и вышел к самой дороге, по которой жители Калахаси – маленького и уединенного поселения на востоке – по двое-трое уже неспешно шли в направлении площади. Колокол звал жителей Калахаси на ужин.

Калахаси в те годы все еще придерживалось преимущественно общинного способа хозяйствования. Вернее было бы сказать, что в условиях отсутствия тесных связей с другими поселениями иных способов оно и не знало. Даже вездесущие соляные торговцы – традиционные вестники происходящего в других землях – здесь почти не задерживались.

Стоя у края мощенной розоватым камнем дороги, мальчик пристально смотрел на дверь дома наискосок. Он был уверен, что Шенне не ушла бы без него, и что заминка обусловлена ее дедом, который, как тот сам любил говорить, не считал себя достойным спешки.

Когда дверь наконец отворилась, сердце мальчика непроизвольно забилось чаще. В обычном, до колена, холщовом платье и с неизменными, до груди косичками Шенне, лишь увидев его, тут же рванула через покрытую дорожной пылью мостовую. Едва не столкнувшись с проходившей мимо пожилой парой и оттого залившись румянцем, она подбежала к Талику и взяла его за руку. Ощутив ее тепло, мальчик в благодушии успокоился.

– Один сегодня? – радостно улыбалась Шенне.

Дети не виделись с обеда, однако уже успели соскучиться.

– Надо маму подождать, – недовольный родительской нерасторопностью, опустил глаза Талик. – Одеться она в чистое решила.

– Ну да и ладно, – не придала тому значения девочка, довольно помахивая их с Таликом руками. – Значит, подождем.

– Уж подождем! – согласился подошедший к ним дедушка Шенне. – Привет тебе, Талик!

Широкой в ладони рукой дед потрепал мальчика по голове, взъерошив его русые волосы:

– Что, мамка снова копошится?

– Привет и вам, яр, – слегка склонил голову мальчик: носящим титул яра было принято выказывать уважение. – Снова, да…

– Она и так краса, но хочет быть все краше! – довольно провозгласил старик. – И пусть же, прятать красотынельзя! Почти что преступленье это!

По наблюдениям Талика, яр Каир повторял эту фразу как минимум раз в три дня, всякий раз подавая ее как некое ценное наставление.

Дедушка Шенне был крепок телом, но стар – рассудок уже начинал его подводить. Долгие годы яр был первым защитником Калахаси, следил за порядком и был уважаем всеми жителями от мала до велика. С приближением старости ему прочили место в Совете старейшин, которое из-за нехватки воинов так ему и не досталось: Совет ограничился лишь титулом яра. Когда же начал угасать его разум, старейшины освободили Каира и от охраны порядка, оставив ему лишь роль защитника: могучая сила бывалого воина все еще могла сослужить Калахаси службу.

– Что ж, я побрел, ребятки, – нежно поправил он одну из сбившихся внучкиных косичек. – Как Альма выйдет – с нею догоняйте!

– Конечно, дедушка, так и догоним! – озорно улыбнулась ему Шенне.

Яр Каир заложил руки за спину и, приосанившись, побрел на площадь, по пути степенно приветствуя обгоняющих его калахасцев.

– Чем занималась ты?

– Сорняк полола, – брезгливо скривилась Шенне, не любившая копаться в земле. – А ты? Фигурку кончил?

Несколько дней назад они договорились вырезать по простенькой деревянной фигурке в форме птицы, которые, как детям казалось, очень были востребованы в их играх. Девочка, попросив помощи у деда, уже деревянную птичку заполучила, Талику же никак не хватало времени закончить свою.

– Какой там… Даже с огородом не успел.

– Тебя не пустят, значит? – обеспокоилась Шенне.

– Сперва зайдем ко мне, полью две грядки. Согласна?

– Да! И кстати, – начала она шептать Талику на ухо, – сегодня днем я видела такое… это…

За сим разговором они не заметили подошедшей к ним женщины в кроеном оранжевом платье. Одежда подчеркивала точеную женскую фигуру, что вместе с широкими книзу рукавами и ярким цветом сильно выделяло ее хозяйку, словно подсвечивало ее на сером фоне типичных калахасских платьев.

– О чем вы шепчетесь? – чуть наклонившись, обняла обоих Альма. – Опять задумали веселую проказу?

Шенне от неожиданности вздрогнула.

– Мам, это не проказа, лишь секрет, – с легкой досадой ответил сын.

– Ну раз секрет, так будет пусть секрет, – не стала спорить женщина и подтолкнула детей вперед. – Идемте ж.

– Надо дедушку нагнать!

– Ну что ж, попробуем, – согласилась Альма, однако не стала ускорять шаг и, как и ранее яр Каир, неспешно направилась к месту собрания, учтиво улыбаясь приветствующим ее прохожим.

Совет старейшин, как слышал Талик от отца, подобные проявления индивидуализма не одобрял, хотя напрямую и не запрещал. Ремесленным мастерам было позволено изготавливать вещи для себя, но лишь при выполнении установленного общиной плана и без использования общественных материалов. Вроде как не раз за долгую историю Калахаси предпринимались попытки полностью запретить работу на себя, однако все они не увенчались успехом.

Детей подобные вопросы, как и красота оранжевого платья, тогда волновали мало. Крепко взявшись за руки, они последовали за Альмой, желая как можно быстрее покончить с ужином и недоделанной работой, дабы уединиться и погрузиться в свой маленький детский мир.

За их неприкрытую нежную дружбу сверстники часто подшучивали над Таликом и Шенне: дразнили женихом и невестой, бросали на них лепестки цветов, как часто поступали при брачном обряде. Несмотря на это, подобное не отвратило детей друг от друга, и каждый из них полагал, что, как только они станут взрослыми, все именно так и будет.

Они прибыли к ужину позже прочих. Большинство жителей уже успели получить свои деревянные миски с пшенной кашей и занять места за десятками массивных столов. Старейшина яр Минжур уже что-то вещал про урожай, про вновь построенные и ожидающие заселения дома для новых семей, про потребность в расширении амбарных хранилищ.

Вместе с Альмой дети быстро нашли свой стол, привычно занимаемый ими с западного края. Корлик – отец Талика – бросил на супругу неодобрительный взгляд и с едва скрываемым раздражением отвернулся.

– Тут мокро, – проворчал Талик, усаживаясь на сырую после дневного дождя скамью.

– Тсс! – цыкнула на него мама.

До окончания речи старейшины разговаривать не дозволялось. Детей могли наказать немедленно – обидным словом или черновой работой, тогда как для взрослых существовала более сложная система предупреждений, обременений и лишений.

Стоило старейшине закончить, как площадь заполнилась бесчисленными разговорами.

– К чему наряд? – недовольно выдавил Корлик – широкоплечий мужчина средних лет, с крупными чертами лица и темной щетиной.

Альма не сразу нашлась с ответом, лишь тяжело вздохнула.

– Чего молчишь-то?

– Что, Корлик, я могу тебе сказать?

Было видно, что она совсем не рада вести подобные разговоры в присутствии посторонних.

– Мне нравится, когда я выгляжу красиво. Жаль, что тебе уж нет.

Отец яростно сжал кулаки, однако от прилюдной ссоры, до которой оставалось всего ничего, воздержался. Вероятно, нечто обидное вертелось у Корлика на языке, и лишь присутствие семьи Шенне удержало его от недобрых слов.

Даже в свои годы Талик хорошо понимал, что между отцом и мамой мало согласия. По одному добрые и покладистые, находясь вместе, они постоянно вздорили – по поводу любой нечаянной оплошности и по каждому пустяку. Мальчик не мог знать, что отравляет его родителям жизнь, и успокаивал себя тем, что у них с Шенне все будет по-другому.

Быстро закончив с едой, Талик заскучал. Его подружка все еще ковыряла в миске, не спешили и мама с яром Каиром, величественная степенность которых порой создавала впечатление, что они родственники.

Сосредоточив взгляд на стоящей перед ним миске, Талик мысленно представил, как тремя пальцами подхватывает ее снизу, и едва слышно прошептал:

– Дар-маджулс.

Миска послушно и ровно начала подниматься над столешницей.

– Дар-затрак, – все так же шепотом скомандовал он, как только та поднялась до уровня его глаз. – Дар-затрак, – видя, что миска все еще поднимается, добавил мальчик.

Талик улыбнулся: миска почти зависла в воздухе, продолжая подниматься, но очень-очень медленно. Подъем предметов мальчик тренировал под присмотром наставника Кальина уже почти год, но лишь недавно он стал получаться у Талика с первого раза. Подвешивание же предмета в воздухе получалось у него немногим чаще, чем один раз из десяти.

Мальчик прицелился и, будучи незамеченным остальными, легонько толкнул посудину в сторону Шенне. Миска медленно проплыла на противоположный край стола и легонько ударила девочку по лбу. От неожиданности она открыла рот, но, увидев довольное лицо Талика, быстро сориентировалась. Чуть сдвинувшись в сторону, Шенне хихикнула, прицелилась.

– Дар-матик, – вполголоса скомандовала она, и миска поплыла в сторону Талика.

Мальчик знал, что для перемещения подвисшего в воздухе предмета требуется совсем немного небесной силы, а потому без лишних раздумий последовал примеру своей подружки: по приближении к лицу остановив миску струей воздуха, он запустил ее обратно.

Сидящие рядом взрослые, все, за исключением отца Талика (не желавшего смотреть на жену, а потому наблюдающего за соседним столом), уже заметили детскую шалость. Никто из них, однако, не посчитал нужным ее прекратить. Как ни посмотри, а безобидной забавой дети практиковали применение небесной силы, без которой не обходилось ни одно ремесло.

Несколько раз деревянный снаряд проделал свой путь с одного края стола на другой. Скорость полета с каждым разом возрастала: дети быстро увлеклись игрой.

Талик уже готовился запустить миску обратно, когда за спиной его раздался знакомый голос:

– Не трать дары на пустяки, малыш!

Талик от неожиданности вздрогнул, в результате чего миска ушла сильно влево и, минуя яра Каира, врезалась в грудь отцу мальчика. Корлик ухватил ее за край и раздраженно стукнул ею по столу.

– И помни, – не отрывая взгляда от стройного стана Альмы, продолжал поучать старейшина Муган, – если истощится сила, твой дар-буган тебя не сможет защитить.

– Я знаю, – с обидой на непрошенного гостя, прервавшего их забаву, огрызнулся мальчик.

Эту прописную истину наставник Кальин повторял своим ученикам ежедневно. Талик ее под сомнение не ставил: постоянно защищающий тело дар-буган требовал большого расхода небесных сил. Именно поэтому, как объясняли взрослые, до десяти лет детям не дозволялось применять небесные дары.

– Муган, присядешь с нами? – кивнул подошедшему старейшине яр Каир. – А ты, Шенне, немножечко подвинься.

– Нет-нет, Каир, я мимоходом.

Муган перешел на противоположную сторону и в знак приветствия похлопал старого воина по плечу.

– Эй, Альма, а мальчишка-то способный! – с хитрой улыбкой перевел он взгляд на женщину, надолго задержав его на ее аккуратном лице.

– Надеюсь, яр Муган, – взглянула на сына она. – Но все же рано говорить о том, Талик ведь слишком юн.

– Мудры слова твои, родная, слишком юн.

Продолжая ехидно улыбаться, старейшина повернулся к мальчику:

– А интересно, чем Талик, как станет взрослым, заниматься хочет? Камни ворочать, как его отец, или как дед – работать в чистом поле?

В интонации старейшины несложно было услышать издевку. Отец Талика от злости закусил губу. Сделать, однако, он в той ситуации мог мало. В словах яра не было клеветы или обмана, что не позволяло Корлику рассчитывать на успех при жалобе в Совет. Прочие взрослые напряглись в ожидании недоброго.

– Старейшина, зачем такое вопрошать? – запросто ответил мальчик, не заметив в вопросе подвоха. – К чему способности небесной силы повернутся, тем и займусь.

– Смышленый малый! – весело усмехнулся яр Муган. – А если не проявится вообще больших даров? Так ведь случается все чаще. И в этом случае желание важно.

– Коль так случится, я б старейшиной хотел.

Мальчику показалось, что такой ответ умаслит навязчивого яра, и тот наконец оставит его в покое.

Первым от смеха прыснул яр Каир, за ним, прикрыв рот ладонью, захихикала Альма, после присоединились остальные. Засмеяться пришлось и старейшине Мугану. Сперва он обозлился, однако увидев Талика потерянным и смущенным, быстро смягчился.

– Да сбудутся твои надежды, – посмеиваясь, бросил старейшина, еще раз задержал взгляд на оранжевом платье и, развернувшись, медленно удалился.

Отец мальчика, едва сдерживая гнев, еще раз стукнул деревянной миской по столу.

– Наказан ты, Талик! – сурово произнес Корлик.

– Но я…

– Не спорь! – грубо оборвал родитель. – Прогулка отменяется сегодня.

Чувствуя, как материнская ладонь нежно поглаживает его по спине, Талик заключил, что вовсе не их с Шенне шалость и вовсе не его худой ответ старейшине были причиной наказания. Ему не впервые случалось принимать наказание без вины.

Оставалось лишь потупить взор и стараться сдержать навернувшиеся от обиды слезы.