Именно в этот момент Базиль Бонито замечает их – две огромные черные руки, охватившие шею молодой женщины, как ожерелье из эбенового дерева, как гладкий, лоснящийся паук, норовящий проткнуть лапами человеческую кожу. Глаза женщины закрываются, голова клонится вперед, словно цирковой гипнотизер приказал ей заснуть на счет «три», а в следующий миг Базиль видит человека, который стоит за ней. Реакцию Базиля, учитывая обстоятельства, можно назвать странной: он улыбается. Мог бы воздеть в обвиняющем жесте указательный палец, нацелить его на преступника, закричать… Но он улыбается. И улыбка Базиля, как в зеркале, отражается на лице убийцы, после чего тот разворачивается на месте и растворяется в толпе с чудовищным спокойствием и хладнокровием, свойственными тем, кто уверен в собственной безнаказанности и способности уйти от правосудия.

Убийца не ошибся в расчетах.

Прошло два часа, а Базиль ничего о нем не сказал. Никому не сказал, даже Брюно, своему лучшему другу, который ждал его дома. Голова Брюно и все его тело покрыты шрамами, но на отъявленного бандита он при этом совсем не похож. Видели бы вы его! Брюно похож на старого, измученного жизнью пирата – он, помимо прочего, одноглаз, и пустую глазницу у него скрывает повязка. Глядя на калеку, все задаются вопросом: что с ним стряслось? Можно подумать, Брюно прошел войну, да не одну, или пережил бомбардировку, во время которой у него оторвало все конечности, и потом его собирали по частям, как Франкенштейн свое детище в книге Мэри Шелли. Волосы на шрамах не растут, так что эти страшные рубцы остаются неистребимыми тягостными свидетельствами зверств, учиненных над Брюно в прошлом и длящихся в настоящем, ибо если при виде таких увечий большинство гостей, бывающих в доме, ужасаются, то Базиль к ним словно бы нечувствителен, он попросту их не замечает, поскольку сам отчасти виновен в том, что происходит с его другом.

У Базиля и Брюно не только имена начинаются на одну букву, они еще и одногодки – оба родились в 1920-м. Это, безусловно, их сближает. И они не разлучались с первой встречи. У Брюно тогда еще были два глаза, он не выглядел ни старым пиратом, ни калекой, изувеченным жизнью. Брюно был совершенен. Прекрасен. Улыбался вовсю. Шрамы и увечья появились позже, при обстоятельствах, которые пока еще рано здесь раскрывать. Они с Базилем сошлись в одну секунду, приняли друг друга без единого слова. Базиль сразу увидел в Брюно союзника, компаньона, наперсника в своем одиночестве. И немедленно заключил его в объятия – не без усилий, конечно, потому что Брюно был покрупнее, чем он. Объятия эти скрепили их дружбу.

Аделаида усадила Брюно перед тарелкой, бокалом и столовыми приборами, но Брюно к ним, как всегда, не притронулся. Немке из-за него приходится делать двойную работу, и она ворчит себе под нос, повязывая ему салфетку на шею. Ей это кажется сущей глупостью, ведь Брюно опять даже не попробует чудесных яств, которые она как раз сейчас готовит. В конце концов немка оставляет Брюно на попечение Базиля – пусть сам с ним возится. Базилю нравится кормить друга. Движения Базиля при этом неуклюжи и неточны, но тут ведь главное – добрые намерения. К тому же Брюно не жалуется; он позволяет себя кормить, не отводя от Базиля взгляда – то ли отрешенного, то ли, наоборот, преисполненного укоризны. Иногда кажется, что он похож на судью, который вынес весьма неблагоприятный вердикт своему компаньону.

Немка между тем снова удалилась на кухню – рубит там картошку, морковку, репу, чтобы состряпать сытное рагу. Рецепт она нашла в поваренной книге, которая сейчас пристроена на видном месте рядом с печью, открытая на нужной странице.

В соседней комнате вдруг становится подозрительно тихо, и Аделаида, насторожившись, заглядывает из кухни в гостиную через порог. Базиль, судя по всему, слушает радио, потому что никаких других звуков, кроме приглушенного гнусавого бормотания французского диктора, до нее не доносится. И правда, Базиль сидит на диване, у него в руках журнал с порванными страницами, но все его внимание сосредоточено на радиоприемнике, стоящем у стены. Базиль смотрит на радиоприемник так, будто на нем показывают картинки – то, о чем говорит диктор, – и он совершенно поглощен этим зрелищем.

Вдруг Базиль с некоторым усилием встает, бросает журнал рядом с Брюно и неверным, нетвердым шагом устремляется к радиоприемнику, вытянув вперед руки, словно боится упасть. Его ходунки остались в спальне, но он их в любом случае терпеть не может.

Шаткие шаги свидетельствуют об очевидных проблемах с вестибулярным аппаратом. Тем временем друг пристально следит за Базилем, глаз не сводит, вернее, единственного глаза. Смотрит на него и молчит. Впрочем, Брюно было бы затруднительно подняться с дивана и помочь. Базиль, пыхтя, медленно продвигается вперед, и этим пыхтением он словно подбадривает себя выполнить поставленную задачу.

Диктор скучно бубнит низким голосом, хотя новость, которую он зачитывает, никак нельзя назвать скучной. Речь идет о чрезвычайном происшествии. В городе М. убивают редко, особенно женщин, да еще красивых. Обычно здесь все ограничивается разборками в местной криминальной среде: пятидесятилетние отцы семейств и преданные мужья, уподобившись вдруг итальянским мафиози, затевают беспощадные побоища за контроль над пригородами, и потом кого-нибудь из них находят, как правило, с ножом в брюхе или в спине – в зависимости от степени вызванной ими неприязни, – а порой и забитыми до смерти в темном переулке.

Аделаида, даже не владея французским, догадывается, что по радио говорят о том страшном душегубстве, учиненном незадолго до полудня в нескольких сантиметрах от нее, и, пожав плечами, возвращается на кухню доваривать говядину.

С тех пор как в доме появилась Аделаида, дни там проходят в согласии с незыблемым ритуалом. Немка будит Базиля Бонито в девять утра, если, конечно, он не просыпается сам раньше, что не редкость; затем она готовит завтрак для всех, помогает Базилю умыться и одеться.

На самом деле Базиль довольно сильно от нее зависит. Водрузить на голову фетровый картуз он может сам, да и шею обмотать кое-как шарфом ему обычно удается – порой не без ворчания и пары пролитых слезинок от собственного бессилия и неуклюжести, – но вот справляться со всем остальным для него совсем сложно.

Аделаида, одев подопечного как следует, сажает его в коляску, хотя он несколько минут протестует, выражая желание перебраться за руль своей машины. Затем она укрывает Базиля пледом, кладет ему на колени любимый справочник по ботанике, и они отправляются на прогулку.

На выходе из дома немка, как уже рассказывалось выше, сразу поворачивает направо, к Большекаменной аллее, после чего – налево, на улицу Почтовую. Заставную улицу она неизменно обходит стороной – там всегда гололед в декабре, и коляска, которую Аделаида толкает перед собой, скользит по тротуару, что может привести к небольшой аварии. Далее они направляются к городскому парку отдыха Шамбор, где Базиль каждый день встречается со своими знакомцами, в числе которых можно упомянуть Элоди Прели, Мод Назарян, Фредерика Токена. И каждый день у них, похоже, есть что обсудить – все приносят с собой множество новостей. Аделаида же ни с кем в общение вступить не может. По-французски она способна выговорить лишь «добрый день», «до свидания» и «спасибо» – базовый набор для мнимого соблюдения приличий.

В парке они проводят не больше часа, потому что на обратном пути нужно сделать крюк, чтобы затариться на рынке овощами, фруктами, мясом и рыбой. Покупки Аделаида складывает в большую корзину из ивовых прутьев, подвешенную на рукоятки коляски. Базиль, который к этому времени успевает проголодаться, жадно таращится на прилавки во все глаза. Он требует остановиться (Аделаида понимает это по его жестам), он тычет пальцем в сторону громоздящихся там вкусностей – видимо, рассказывает о фруктах и овощах что-то очень умное из области ботаники; он хмурится, вдруг начинает хохотать, меняет интонацию, как актер, передающий разнообразные оттенки эмоций. Немка уже привыкла к таким внезапным шквалам звуков, к барабанной дроби слогов, которые для нее не имеют смысла.

Когда они наконец возвращаются домой, Аделаида отправляется на кухню. Когда все накормлены, она ест сама и моет посуду. Базиль обычно к этому моменту уже засыпает, и всю вторую половину дня надзирательница предоставлена самой себе.

Базиль Бонито делит свободное время между своей машиной и Брюно. Эти двое неразлучны. Другую важную часть его жизни составляют книги. Он их глотает одну за другой, без устали грызет гранит знания. Его все так и называют – «книгогрыз». Даже Аделаида со своим немецким акцентом и горловым «р», который на всех наводит ужас, научилась произносить это сложное слово, одно из немногих французских, известных ей: «книгогр-р-рис». В доме огромная библиотека, занимающая целый этаж. Там широко представлена художественная литература – сотни романов, – а также труды по медицине и ботанике. Последние богато иллюстрированы изысканными гравюрами, очень реалистичными; их-то Базиль и любит больше всего.

К пяти часам вечера, после короткой прогулки по аллеям парка, наступает время стирки, уборки, приготовления ужина и отхода ко сну. В доме засыпают к одиннадцати. Во всех комнатах гаснет свет, и Аделаида наконец-то может побыть в тишине и покое.

В ту ночь 25 декабря она проснулась в полной тьме – ей показалось, откуда-то доносятся приглушенные завывания. Погода выдалась безветренная, так что подобные звуки не могла издавать калитка в саду, которая, бывало, скрипела, покачиваясь на ветру. Некоторое время Аделаида, замерев в постели, настороженно прислушивалась, затаив дыхание и стараясь уловить малейший шорох. Завывания раздались снова. И долетали они, судя по всему, из комнаты ее подопечного.

Аделаида, поднявшись с кровати, бесшумно выскользнула в темный коридор. Остановившись у спальни «герра Базиля», она услышала за дверью прерывистое тяжелое дыхание и приглушенные рыдания человека, пребывающего в полном отчаянии. Первым, что она увидела, когда вошла, были широко раскрытые, поблескивающие во мраке беспомощные глаза. Базиль лежал навзничь, раскинув конечности, подобно морской звезде. Аделаида, приблизившись, включила прикроватную лампу, в свете которой на белых пижамных штанах Базиля обнаружилось большое желтоватое пятно. Стало ясно, что он обмочился. Тогда Аделаида, словно любящая мать, зашептала ему на родном языке: «Ничего страшного, герр Базиль, ничего страшного, не надо плакать», – хоть и знала, что он ее не понимает. Но Базиль, наверное, уловил утешительную интонацию, потому что тотчас успокоился. Аделаида принялась менять ему штаны, а он тем временем что-то ей объяснял. «И о чем же это он мне толкует?» – недоумевала немка. А потом Базиль ей улыбнулся, и это уж она сразу перевела как Danke schön – «большое спасибо». Улыбнулась ему в ответ, пожелала доброй ночи и вернулась в свою спальню тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить остальных домочадцев.

Итак, теперь вам известно о незыблемом ритуале, о четком распорядке, которому все было подчинено в доме при Аделаиде. Поэтому когда однажды – а точнее, на следующее утро после убийства Розы Озёр – она внезапно собралась со всей поспешностью и уехала из города, все остались в полнейшей растерянности и в превеликом беспокойстве, которое просто так не уймешь. Всех терзали вопросы: кто теперь будет заботиться о Базиле Бонито, о Брюно? Где найти столь преданную своему делу помощницу? А готовить кто будет? А прибираться в доме?

Что сталось с Аделаидой, никто не знал. Скажем только, чтобы покончить с ее историей, что больше в городе М. эту немку никто никогда не увидит, да и в любом случае ее дальнейшая судьба никого не волновала, о ней быстро перестали жалеть, ибо в скором времени ей нашлась замена помоложе да пофранцузистее.

В общем и целом явление Аделаиды в городе М. было мимолетным и почти никем не замеченным, будто промелькнул и исчез призрак.