Разозлив красную пленницу пока что кроме «Маузера» ему удалось найти новую кавалерийскую саблю, в стандартном обрамлении висящую у входа, незаряженную трехлинейку в углу шкафа, штык и множество патронов к ней россыпью в деревянном ящике. Тут же сбоку у шкафа стояли друг на друге ящики со снаряженными пулемётными лентами. За стёклами буфета среди бокалов обнаружился маленький симпатичный «Браунинг» с ореховыми вставками на рукоятке. Его Докучаев сунул в карман своей шинели. Он тщательно всё осмотрел, каждый закуток вагона, который представлял изрядно потертые апартаменты в английском стиле из красного полированного дерева с коричнево-горчичными текстильными вставками и с узорами по стенам. В небольшой ржавой круглой печке-буржуйке бодро полыхали дрова, печурка явно не вписывалась в столь богатый интерьер, около неё были аккуратно сложены березовые поленья, сама она стояла на стальной плите на полу. По стенам кое-где висели репродукции европейских художников восемнадцатого века, панно со сценами охоты: всадники, собаки атакуют волка. Небольшие рога копытных на стенах, бронзовые канделябры с маленькими вытянутыми лампочками, которые теперь имелись не везде, и только одна из них освещала пространство за ширмой, откуда выглядывала резная ножка деревянной кровати. Посреди вагона располагался длинный неширокий стол орехового дерева с затёртой местами до древесины полированной поверхностью, в итальянском стиле. На нем стояли две коричневых бутылки из-под вина, несколько немытых стаканов, остатки хлеба, еще какой-то засохшей снеди, вроде овощей, горы окурков в пустых стеклянных банках из-под тушенки, какие-то бумаги лежали сбоку в беспорядочном виде. Вилки и ножи со стола он уже зашвырнул за платяной шкаф на всякий случай. Тут же рядом располагалась черная винтовая лесенка, собранная из стальных деталей, скрепленных болтами, ведущая в пулеметную турель на крышу. Около лесенки привязанная к балясинам стояла и злобно наблюдала за каждым его движением захваченная Душевская. Над её головой чуть покачивался кусок висящей сверху полупустой пулемётной ленты, видимо оружием всё же пользовались. Большинство окон были зашторены или закрыты бронированными ставнями. Проникающего сквозь четыре открытых окна света вполне хватало, и тянущиеся по диагонали сверху вниз лучи уже рассекали призраки табачного дыма. В дальнем углу за узкой деревянной дверцей притаились душ и туалет. Туда Докучаев также заглянул: бронзовые вентиля и медные краны уже не мерцали новизной, но английский фаянс выглядел превосходно, изысканная турецкая плитка на полу, и чистые отбеленные полотенца весьма вписывались в антураж вагона для первых лиц.

– Развяжите мне руки. Курить, знаете ли, хочется… – нарушила, создавшуюся было тишину Душевская.

– Я Вам помогу, но прошу, все же постойте пока. Поезд скоро тронется?

– Как же я могу сказать? Развяжите, позвоню…, спрошу.

Он молча взял со стола папиросу из пачки с надписью «Казбек», поднес её к раскаленной трубе печи и подпалил, после чего подошел к Душевской и передал ей, заметив вблизи не столько злобу в её состоянии, сколько похмелье. Она была ростом меньше него более чем на голову, круглолица, не дурна собой, чуть пышнотела, лет около тридцати, он мельком обратил внимание на симпатичные чуть смуглые черты её лица, слегка вздернутый носик и длинные ресницы, обрамляющие красивые карие с хитрецой глаза. Она поднесла папиросу связанными руками к губам и, раскурив, выдохнула дым. Затем строго оглядела стоящего перед ней Докучаева снизу-вверх, будто он её подчиненный и одет не по форме. Он отошел к дивану, снял с себя шинель и фуражку, пистолет убрал за пояс и, тоже одолжив без спросу её «Казбек» закурил.

– Я вижу, обживаетесь? Что ж устраивайтесь по удобнее! Вы ж с дороги штабс-капитан? Может чаю, изволите…? Ваше благородие…? – Душевская натянула симпатичную улыбку гостеприимства.

Докучаев не особо реагировал. Он огляделся, отыскав золотистый давно не чищеный самовар, стоящий около буржуйки на этажерке. Рядом внизу стоял большой железный бидон очевидно с запасом питьевой воды, сверху на крышке лежал металлический мятый ковшик. Ему подумалось, что все предметы принесенные красными в этот прекрасный интерьер в виду своей неприглядности ужасно портят его, омрачая тот некогда рожденный художниками и инженерами фон, придуманный для создания прекрасного рабочего настроения штабного командного состава. Теперь же это место выглядело странно, в нём как по волшебству смешались местами дурно пахнущий ужасный казарменный быт и первоклассный королевский декаданс.

– Благодарю. Я сам организую самовар. А Вы совсем не похожи на уборщицу, я сразу понял…

– Хм, сочту комплиментом, впрочем…, что же Вас привело в мои покои? Так мне и не ответили, успевайте, пока мне не надоело с Вами любезничать!

Она сделала ещё затяжку и швырнула окурок к печи. Он упал рядом, но не на притопочную плиту, а откатился на пол, на паркет. Докучаев, негодуя внутри, подошел и убрал его, закинув в печь, вновь подумал о том, что именно вот такие красные командиры и угробили изысканный некогда вагон.

– Мне нужна Ваша помощь.

– Ого…?! – рассмеялась Краском. Это, с каких пор офицеры просят у нас помощи?! Ну…, и что…? Чем же я могу Вам помочь? – заигрывающе улыбнулась Душевская, слегка переваливаясь с ноги на ногу, испытывая неудобство, стоя со связанными руками.

Докучаев заметил на её левой ступне войлочный светло-серый тапок. Другая нога была босой. Он огляделся и обнаружил второй тапок под столом, подал ей, она бросила его на пол и тут же надела.

– О, благодарю! Слетел зараза, когда Вы ворвались. Признаться, сюрприз крайне неожиданный. Так на чем мы остановились?

– Скажите, куда идет поезд?

– Хм…, товарищ офицер. Вы же человек военный, Вы в своем уме? Я не уполномочена раскрывать секретную информацию…, Вы забыли про чай. Самоварчик то ставьте на печь. А то так чая и не дождетесь.

– Товарищ Душевская. Я знаю, что такие поезда как этот сейчас ходят по кругу, по моим подсчетам Вы должны следовать в Ростов-на-Дону. Я предлагаю Вам доставить меня до города. Там я сойду, и мы простимся.

Она громко и почти вульгарно рассмеялась.

– Ростов!… Простимся! А отчего не в Москву? Как же Вы ещё молоды гражданин штабс-капитан чтобы мне что-то предлагать, ставить какие-то условия мне, красному командиру! Вы думаете, я Вас испугалась?! Сколько Вам? Двадцать три? Двадцать четыре?

– Двадцать четыре, с половиной.

– Вот видите…, угадала…, – задор её сменился твердостью, – Потому что мне уже почти тридцать, а хотите ещё что-то угадаю? Вот сейчас товарищ офицер Вы меня развяжете, потому, как через две минуты зазвонит телефонный аппарат, и если я не отвечу в трубку, то сюда придут мои головорезы, схватят Вас и в лучшем случае еле живого и голого привяжут к паровозу, и кто знает, может до Ростова Вы и доедете в помороженном виде – это я Вам обещаю…, поверьте опыт уже есть…

– Не сомневаюсь на счет опыта, в Ваши то тридцать.

Ее угрозы сменились гневом, но прервались шумным закипанием самовара.

Он обратил внимание, что она частенько посматривает на тикающие старинные часы, встроенные в стену под карнизом. Он подошел к черному телефонному аппарату, прикрученному к стене, и, не оглядываясь, произнес:

– Тогда я Вас развяжу. Но предупреждаю. Мне терять нечего…

– Вы не только развяжете, но и отдадите моё оружие, и тогда Ваша судьба, может быть, сложится более ли менее удачно!

Он взял со стены саблю и со звоном профессионально обнажил клинок, приближаясь к Душевской. Она замерла глядя на него. Ловким движением снизу-вверх, пояс, стягивающий ей руки, был разрезан на две части, которые повалились на пол, тут же зазвонил телефон.

– Зачем же мои вещи портить? Пистолет дайте…

Телефон продолжал громко звенеть как ошалевший.

Докучаев убрал саблю в шкаф, и запер его на ключик, который спрятал в карман галифе, уселся на диван из потрескавшейся коричневой кожи, закинув ногу на ногу и снова закурил, держа ее на прицеле, смотрел ей в глаза абсолютно равнодушно:

– Вам звонят.

Она стояла между ним и гремящим телефонным аппаратом и, протянув к нему руку, требовала:

– Моё оружие штабс-капитан! – громко повторяла она, – Вам несдобровать!..

Не получив желаемого, она бросилась к телефону, полы не по размеру длинного халата волоклись за ней по скользкому полу. Её немного тучное телосложение делало резкие движения ещё и забавными. Он наконец-то согрелся, и тело начало расслабляться в тепле вагона. Мысли в голове будто оттаяли. Докучаев, пользуясь моментом, достал свою фляжку и сделал глоток коньяку, от которого стало ещё теплей и спокойней в этом уютном пространстве.

– Душевская…! Да…а! Чего ты разорался!? Всё осмотри, если чего не досчитаетесь, лично буду с каждым счеты вести! Всё, отправляемся! Приказываю! И… это Антоныч …! – она перевела взгляд на пол в сторону Докучаева, – Меня скажи, чтоб никто не тревожил пока до вечера хотя бы…, да… вообще никто… Я работаю. Всё…, давай.

Через секунды поезд мягко тронулся и начал бодро разгоняться, проносясь мимо заснеженных брошенных полей, промерзших за суровую зиму лесов, печных дымящихся труб станций, погоревших и ещё живых хуторов. Андрей, провалившись в объятия мягкого дивана и прикрыв глаза, расслабился и почувствовал, как тонны движущихся под ним стальных механизмов и брони уверенно и навсегда с неистовой силой уносят его из этого заколдованного, гиблого места, бесконечных пустых болот, голода, боли и отчаянья. И от такого неожиданного контраста случившегося в этот день, непредсказуемого теперь поворота событий и вовсе становилось легко и безмятежно.

– Хорошо. Пока будь, по-Вашему. Я бы все-таки хотела одеться, если Вы не возражаете, как Вас… Андрей…?

– Силантьевич. Да, конечно.

Он принялся за самовар, стараясь не упускать её из виду, пока Душевская облачалась в свою военную форму, стоя за ширмой.

Пока поезд трогался, бойцы, кто ещё не успел вскочить, цеплялись за руки своих товарищей и на ходу влезали в вагоны, громыхая дверцами и люками. На погрузку боекомплекта, дров и провизии всегда запланировано определенное время. Сегодня к обеду еле управились. Дополнительно пришлось товарищу Водолазову, коменданту боевой части бронепоезда № 307 «тов. К. Маркс» привычно лёгкой рысцой порхать из вагона в вагон мимо табачного смрада, то усталых, то спящих с вахты бойцов, спеша прямиком к начальнику поезда тов. Душевской Н.Д. Но на дверной звонок, приклепанный слева у стальной двери, ведущей в её вагон никто не отворял. Арсений Витальевич пытался прильнуть поплотней ухом к ней, дабы прислушаться, что там внутри происходит, но спустя мгновенье засовестился. Поправил кожаную фуражку и двинулся в обратном направлении к аппарату, чтобы телефонировать Душевской, раз она так занята, что не в состоянии его принять.

Подозревая, что Краскома опять ночью посетил некто, о ком разглашать пока ни никому до подходящей поры не следует, и потому проснуться она не в состоянии, Водолазов в задумчивости раскурил трубку стоя на одной из платформ, опершись на лафет пушки, как раз в тот момент как поезд плавно набирал ход. Медленно поплыл мимо березовый строй, выпрямившийся на снежной пелене. Уверенно нарастала скорость. А постойте-ка! Подскочил к ограждению Водолазов. А это ещё что? Чьи это следы из леса? Вприпрыжку будто кто-то проскочил напрямую, оттуда-сюда, видно ведь направление… Уплывает след…, по нужде, что ли кто бегал? Странно. А на станции то сортир, на что?

– Только давайте без фокусов Нина Дмитриевна.

– Да какие уж тут фокусы, – отвечала она, стоя за китайской ширмой, облачаясь в командирский китель, – тон её очевидно немного сдобрился, видимо хорошие новости ей принес телефонный звонок, от чего мысли Душевской переключились на что-то другое возможно более весомое, нежели заскочивший с улицы измотанный белый офицер с берданкой.

Докучаев это почувствовал, решив, что эта «лиса» явно обдумывает какой-то хитрый план на его счёт, возможно выжидает. Облачась в форму, она подошла очень близко к зеркалу и стала разглядывать лицо.

– После того как Вы прошерстили мой вагон сверху донизу? – продолжила она, не отрываясь от зеркала, – Вы на что надеетесь, вот я не могу понять? Мои хлопцы скоро почуют неладное, и тогда…, поминай, как звали. У нас и не такое бывало. Подумайте, офицер. Сдадитесь? Я за Вас словцо замолвлю, обещаю, скажу, что пока держал в плену, членовредительства не наносил. Имуществу, кроме пояса шелкового, порчи не чинил. Зачтется Вам, уж я-то знаю.

– Ещё не вечер Нина Дмитриевна. Я про членовредительство…

Она взглянула на него, и тут же продолжила у зеркала красить брови и ресницы маленькой косметической кисточкой, приговаривая:

– Да…а? Ну до вечера-то…, время есть. А точней до шести. Ноль-ноль. Вот считайте, почти четыре часа у Вас имеется в запасе, чтобы подумать хорошенько. А там… придет товарищ Поддымников… Семён Михалыч, с ним встреча… неминуема…, сами понимаете…, распорядок. И тогда…, ох…, даже думать не хочется. Жалко Вас, вроде молодой, не глупый. Далась Вам эта война…, бежали бы, как все.

– Хорошо я подумаю. Вы кончили? Я просил бы Вас вернуться.

– Вернуться, так вернуться… – она отошла от трюмо и щёлкнула выключателем канделябра, светильник за ширмой погас. Перед Докучаевым предстала Краском Душевская в превосходном обмундировании: темно зелёные новые китель и галифе, начищенные до блеска хромовые сапоги, портупея, медали, орден Красного Знамени. Ей не хватало только шашки и маузера, реквизированных Докучаевым.

– Кажется, Вы мне чаю хотели предложить Вашего, Нина Дмитриевна? Вам очень идет форма.

– Я Вам не дама для комплиментов. Лучше «Маузер» верните, в дополнение к моей форме, – она уверенно зашагала к самовару, и стала искать в буфете посуду, – Вы, кстати, что там пьете у себя, никак водку? Со станции, небось, купили? Ох, не советовала бы. Та ещё отрава, у меня как-то раз вся вахта траванулась, паскудники мать их…

– Коньяк Нина Дмитриевна, «Шустовъ», хороший, не беспокойтесь. Желаете? – он было потянулся к шинели за фляжкой.

– Нет, благодарю. Предпочитаю сегодня только чай.

Он продолжал сидеть на стуле спиной к столу, не сводя с неё глаз, держал пистолет наготове, – не трудитесь искать…, «Браунинга» там нет.

– Да что Вы? Нужна мне эта сломанная безделушка… – рассмеялась Душевская.

Внезапно пространство полностью погрузилось во тьму. Слегка покачивающийся вагон на полном ходу со свистом влетел в тёмный тоннель.

Осознание того, зачем она погасила свет, и заняла выгодное положение, для атаки приблизившись к его винтовке, пришло к нему, когда он отхватил сильный удар каблуком сапога в грудь. Отчего свалился назад и крепко приложился спиной о край стола, а затем с хрустом в подреберье рухнул на пол, всё же удержав в руке пистолет. Тут же в окна снова ворвался свет. Докучаев оказался лежащим на спине, Душевская угрожающе нависла над ним, приставив к лицу ствол его же «Мосина».

– Пистолет…! Ваше благородие…! – она снова была сосредоточена, глаза хищно блестели, в то же время слышалось тяжелое сбившееся дыхание сильно курящего человека.

Он, морщась от боли в области ребер отбросил «Маузер» в сторону и попытался приподнять голову.

– Лежать! И не двигаться! По-моему, Вы крепко приложились…

Она отошла к стене и попыталась нащупать выключатель светильника, так как знала, что впереди будет второй туннель, но пары секунд ей не хватило. Вагон снова влетел во мрак, и она зажгла свет, но Докучаева на прежнем месте уже не было. Он откатился в сторону и навел «Маузер» теперь и на неё. Душевская растерялась, но всё же успела вскинуть винтовку, хотя при его желании не смогла бы этого сделать. Опасная минута повисла. Колотились сердца, в такт с тяжёлыми колёсами вагона. Внезапно слева от Душевской громко зазвонил телефонный аппарат, и она от неожиданности нажала на спусковой крючок. Ударный механизм трёхлинейки щёлкнул, но выстрела не последовало…

Душевская не спеша разливала горячий чай из фарфорового чайника цвета слоновой кости по небольшим кружкам с китайскими узорами, стоя у стола под пристальным взором Докучаева. Наученный горьким опытом он теперь сидел с «Маузером» уже с другой стороны стола, и время от времени держался то за бок, то за грудь, украдкой разглядывая бряцающие на её объемистой груди медали и орден. Беспорядок на столе по-хозяйски был убран самой Душевской, временно прекратившей угрожать своему случайному попутчику, и будто бы проявлявшей даже некое чувство гостеприимства и неудобства за свое поведение.

– Спасибо, что в ответ не выстрелили, конечно. Но как же это пошло, всё же, штабс-капитан, со с незаряженной винтовкой, не имея ни единого патрона… врываться…, да если бы я знала…, сразу продырявила бы…

– Извините, Нина Дмитриевна…, забыл предупредить. А кто Вам сейчас звонил? – отпив чай из кружки поинтересовался Андрей.

– Не Ваше дело. Впрочем…, звонил комендант.

– И что он хотел?

– Не Ваше дело, что он хотел. Кстати, как Ваши ушибы? Может доктора позвать? – усмехнулась Душевская, – у меня тут есть, очень талантливый!

Вообще она напоминала Докучаеву их соседку из его детства, когда они жили в Ростове. Даже голос её чем-то напоминал мадам Онели Витальевну Ошмагецави, владелицу и по совместительству продавщицу в галантерее «Ошмагецави и партнеры», доставшуюся ей от покойного мужа. Те же хамоватые, но в известной мере сдержанные барские манеры. Невероятная прозорливость и напористость. Женственности, конечно, не хватало обоим. Признаться, макияж Душевская делать толком ни черта не умела, ввиду скорее отсутствия частой практики. Глаза, обрисованные ею черной тушью, стали походить на нечто зловеще-азиатское. Однако её природное обаяние, безусловно, перекрывало эти мелкие недочеты.

– Благодарю. Но доктора пока не нужно. Спасибо за предложение.

– И что же Вас ждёт в тех краях? В Ростов говорите? А что там, в Ростове, семья, жена? Да уберите уже пистолет, не ровен час, стрельнет!

Докучаев отвел ствол «Маузера» в сторону.

– Обстоятельства… Я просто хочу домой. Хочу…, как это сказать, чтоб не смешно показалось… отдохнуть. От войны.

– Отдохнуть? Не знаю, что это такое. Я, конечно, всё понимаю, Вы офицер, молодой, вроде и человек с виду достойный, хотя я ваших разных повидала. А про семью не ответили? Да, Вы не смущайтесь, просто разговор поддерживать надо, не молчать же нам теперь. Слышали, в психологии есть такой «синдром попутчика»?

– Да, приходилось.

Она поставила рядом с чайником серебряную чашку со сладкими сухарями с изюмом. Села напротив Докучаева и принялась вновь рассматривать его белое худощавое лицо с ровными усиками и недельной щетиной.

– А, кто тот человек, что вылез из вагона? – Докучаев указал в направлении люка.

Душевская ничуть не смутившись, улыбнулась и отпила чай, держа кружку за донышко.

– Кто, кто? Не Ваше дело! Кто?

– А если он вернётся?

– Может и вернётся Вам то что.

– Нина Дмитриевна. Если этот человек Вам дорог, сделайте так, чтобы он не приходил, пока мы едем до Ростова. Тогда никто не пострадает.