Из тетради И. О. Саврасова

Особенность культурного наследия СССР – в том, что многие вещи создавались с нуля и не имели аналогов. Агитационный ситец и фарфор, архитектура конструктивизма, работы Ираиды Фоминой и Дзиги Ветрова – стандартный набор, приходит в голову любому человеку. Фактически революционное советское искусство создало окружающий нас дизайн. Исследователь русского авангарда Волкова Д. В. описала этот период так: «Всё остановилось. Не было ничего старого, был только хаос, в котором неведомые силы ковали орудия и творили новый язык образа. К сожалению, хаос и его порождения оказались несовместимы с выросшей системой, и он полился в более пригодные для того места».

Что же касается памятников Ленину, то вряд ли стоит искать здесь мистическое начало, когда есть простая и понятная пропаганда. Однако творческой натуре всегда нужно больше смыслов, чем может предоставить реальность, потому заигрывание с потусторонними объяснениями простительно. Впрочем, количество памятников Ленину действительно впечатляет⁵.

Образ Ленина действительно пронизывал всю жизнь человека – от роддома до могилы. Минимум раз в день он встречался с улыбчивым человеком, смотрящим с плакатов или октябрятских звездочек. Более того, сам образ Ленина был неприкосновенным настолько, что только ограниченный круг актеров мог играть вождя в кино и театре, не каждый художник имел право рисовать его или ваять. Казалось, что, пока существует этот образ, существует и страна. И в этом тоже можно усмотреть некую мистическую уверенность руководства страны, которое позволило себе на ХХ съезде развенчать культ личности Сталина, но до последнего державшегося за образ Владимира Ильича.

Демонтаж страны происходил вместе с демонтажом и образов вождя. В фильме «Бакенбарды» (1990) памятник Ленину за считанные минуты превращается в Пушкина, карикатуры выходят из самиздата в массовую печать, а посредственный бард Тальков откровенно заигрывает на концертах с его образом, когда в конце строки «Кровавый царь, великий гений» изображает Ленина, но не произносит последнее слово. Если для власти долгое время образ Ильича был символом стабильности государства, то для эпохи Перестройки демонтаж этого образа стал символом обновления. Что очень близко к египетской традиции стирания имени фараона, который таким образом вычеркивался не просто из памяти, но из существования вообще.

Традиция уничтожения имени присутствует и в других культурах, куда более примитивных. Ну и напоследок разбора данной карточки отметим, что художник-оформитель из Архангельска ошибался – памятники не помогли, что, возможно, он увидел и сам в 1991 году.

Ленин и вагоны

Карточка 412. Станция «Домброво», Смоленская область. 1979. Машинист на пенсии

Долгое время на станции Бологое в старом пакгаузе стоял особый вагон. Такого вагона никто и никогда не видел на путях, а входить в него могли только избранные сотрудники, которые приезжали на работу каждое утро в темно-зеленом автобусе без номеров и с черными окнами. Несколько раз в год к станции приезжали вереницы черных «Волг», «Чаек», «ЗИЛов» и целый эшелон гражданских на специальном поезде. Трудно сказать, что в такие дни охранялось столь же упорно и сурово.

А стоял в том пакгаузе простой вагон немецкого производства, которые, может, до самой войны и в Германии катались. Но вагон непростой был – именно на нём под суровой немецкой пломбой прибыл в Петроград Ленин.

После того как ситуация в стране немного успокоилась после Гражданской войны, советское руководство выкупило вагон у немецкой железной дороги и отогнало подальше, планируя устроить там музей, да не простой. По задумке вагон и ещё целый состав вокруг него должны были колесить по стране, возить разные экспонаты, а в особых случаях и тело самого Владимира Ильича. Возможно, именно для этого в свое время и был возрожден план Байкало-Амурской магистрали, а Микояна отправили в США изучать холодильники.

Сам вагон был вполне обыкновенным для своего времени: деревянная обшивка, блестящие латунные поручни и суконная отделка. Раньше стоял аппарат для изготовления пломбира и большой титан для кипятка, но ещё в 30-е эти устройства таинственно исчезли. Купе Ленина было неотличимо от остальных, только маленькая табличка на одной двери и говорила, что в этом вагоне ехал исторический перелом.

Что делали в том вагоне, навсегда останется тайной, но все гости разъезжались к вечеру со светлыми лицами и грустными улыбками. Даже гражданские погружались в свой поезд тихо, а некоторые с букетами одуванчиков, если на то был сезон. Известно только, что после всех этих сборов происходило великое: то открытие «ГАЗа», то ХХ съезд, то «Спутник» и даже Чаушеску. И, может быть, именно этот вагон должен был улететь в будущее, что на станции «Коммуна».

Но в 1970 году к вагону никто не приехал. Непонятно, отчего так произошло, но словно забыли о нем все, словно в суматохе праздника забыли о старике, без которого праздник не праздник, и внуки умчали на парад. Потом сняли охрану и оставили только замки. Через год у пакгауза осталась крыша, и, когда приехал очередной автобус без номеров, выяснилось, что вагона уже и нет. Он просто исчез. Кинулись искать, но ничего не получилось. Потом и вовсе забросили, а пакгауз разобрали на строительство дач, которые и ныне стоят, но о своем прошлом не знают.

Две стороны одной лужи

Карточка 1975. Калинин. 1979. Повар холодного цеха

Это было в Ершове, кажется. Был такой город, а в нём фабрика резиновых изделий. Грелки-лодки-кружки Эсмарха и прочие нужные в быту и медицине вещи.

Посреди Ершова была огромная лужа. Такая есть в каждом городе и никогда не высыхает. Иногда кажется, что город просто вышел из этой лужи. Точнее когда-то на сушу выбрался шалаш, а потом за годы дарвиновой эволюции дорос до ПГТ или даже райцентра. Но ершовская лужа была воистину огромна – размером с экскурсионный автобус или даже небольшой вагон.

И вот к этой луже приехал Ерёмин. Точней его распределили на резиновую фабрику технологом, но выбора особого не было. Так что молодой специалист стал обживать комнату, которую нашёл у местной бабки.

Помимо невысыхающей лужи была у Ершова и другая беда – скука. И боролись с ней одним известным способом. Но у технолога была язва, так что свободное время Ерёмин проводил за книгами и попыткой понять происхождение лужи. От безделья он однажды привязал к мотку бельевой верёвки грузило и бросил подальше. Веревка мгновенно исчезла.

Ерёмин страшно заинтересовался феноменом и начал подготовку. Первым делом он попросил приятеля прислать маску для подводного плавания – в Ершове таких просто не было. А затем пошёл к начальнику цеха и попросил разрешить ему эксперименты с новой резиной и клеем. Состав клея он обещал разработать сам, а вот обрезки материи нужны были для экспериментов. Начальник почему-то пошёл навстречу, чего Ерёмин не ожидал.

Так началась подготовка к экспедиции, не знавшей себе равных. Ерёмин действительно сделал как-то мощный клей, но запах у него был такой ядерный, что приходилось задерживать дыхание, но всё равно тренировка. Потом разобрал раскладушку и за несколько вечеров смастерил из неё корпус для лодки. А там настала очередь и обрывков резины – Ерёмин склеивал их и крепил на остов раскладушки. Получалось неплохо.

В тот вечер на фабрике был небольшой праздник. Отмечали ерёминское изобретение, конец квартала и день рождения чьей-то кошки. Ерёмин посидел для вида, а потом скрылся – сегодняшняя ночь обещала быть безлунной, а такое упускать нельзя.

Ерёмин быстро прибежал домой, где всё уже было готово: самодельный гидрокостюм, маска, фонарь и лодка, герметичный резиновый мешок. Первоисследователь лужи глубоко вздохнул.

Уже на берегу Ерёмин переоделся, привязал к себе мешок, сделал дыхательную гимнастику. А потом тихонько оттолкнулся от берега маленьким веслом. Приближалась точка невозврата. Наконец-то Ерёмин доплыл до середины, ещё раз глубоко вздохнул и нырнул.

На удивление вода оказалась не такой холодной, впрочем, и долго в ней находиться Ерёмин не планировал. Пока он медленно погружался. И тут неожиданно его завертело холодным потоком. Словно кто-то помыл посуду и теперь в раковину отправляются остатки ужина. Ерёмин испугался и попытался всплыть, но вода также неожиданно потеплела и высоко над головой появились огоньки. Через пару мгновений Ерёмин выплыл и стал жадно дышать. Но недолго. Посреди лужи в лодке сидел Ерёмин.

– А я уж думал, ты не додумаешься, – ухмыльнулся Ерёмин-2.

– А ты кто?

– Технолог резиновой фабрики. Такой же, как и ты. Но с другой стороны лужи. Хватайся за борт, пойдём чай пить.

Ерёмин-1 ухватился за край лодки и скоро они с двойником сидели на берегу. Ерёмин-2 достал термос и поил коллегу.

– У нас тут ничего от вашего не отличается. Разве что у начцеха «Жигули» не белые, а голубые. Вот и всё.

– А ты как вообще догадался, что появлюсь?

– Однажды я самодельный лот сделал от скуки. Ну знаешь, моток бельевой верёвки и гантеля. Когда веревка потонула, я сразу понял, что дело будет интересным. Так что начал лодку мастерить и костюм клеить. Когда я впервые у вас побывал, сразу понял, что однажды и ты додумаешься. Ну и стал ждать. И вон термос чаю держу при себе.

– И часто ты у нас бываешь?

– Не, не особо. Что у вас делать-то?

– А у вас?

– Вот именно.

Так завязалась странная и крепкая дружба. Ерёмины стали кататься друг к другу в гости, но по ночам. Они подолгу разговаривали, пили чай с травами, чинили своё нехитрое снаряжение. Однажды хотели даже придумать цирковой номер с двойниками, да быстро остыли.

В какой-то момент Ерёмин-1 даже решил, что его товарищ – последствие вдыхания клея, но, когда цех перешел на другой состав, Ерёмин-2 не исчез.

Приближалась зима. Лужа обещала замерзнуть. Друзья понимали это. А потому искали способ наладить почтовое сообщение, чтобы обмениваться зимой открытками и письмами.

А уж получись у них или нет, сложно сказать. Но говорят, что Ерёмин-1 в ту зиму сильно побледнел и упал в обморок, когда пришли особенно сильные ершовские морозы. А потом бросил всё и побежал к луже, на которой долго стоял.

Коллеги решили тогда, что заработался парень и пообещали справить ему на лето путёвку в Кедрово. Там отличный санаторий и, как говорят, лужа побольше ершовской.

Как ходоки были у Ленина

Карточка 739. Ленинград. 1982. Истопник

Приходят как-то к Ленину ходоки. У каждого под мышкой лукошко, а в лукошке по кошке, и каждая кошка по селедке держит. Холодного копчения.

Пришли, онучи сложили в гардеробной и расселись по вокруг ломберного стола, за которым Ленин зорко «Правду» читал.

– Вот, Владимир Ильич, ходоки мы с Урала. Пришли рассказать, как на Балтике контрреволюция цветет, да как всякие лазоревые поганят молодежь песнями «Модерн Толкинга» и книжкой «Властелин колец».

Ленин внимательно рассмотрел ходоков и кошек с селедками. Холодного копчения. Газету сложил так хитро, по-рабочему и говорит:

– А вот, товарищи ходоки, жаловаться пришли, а чего ж вы вилы да коленвалы не возьмёте, да «Толкингов» с Толкинами не прогоните? Шли вы с самой Балтики, через горы и заторы, через Урал, и небось угрожал вам жеванный крот?

Ходоки приуныли. Прав ведь Ленин-Атаман, ох как прав. Революцию-то мы запустили, колесо это красное с петухами внутри поехало, а как её защитить, не придумали да испугались Дитеров Боленов и Фродо Бэггинсов.