Цитаты из книг автора «Робин Слоун»

Я не хочу жить в палатке. Мне нужна эта работа.

сингулярность – это гипотетический момент в будущем, когда кривая развития технологий становится вертикальной и цивилизация как бы перезагружается.

Нет, я не держу руку на пульсе аудитории, закупающей книги после танца на шесте.

разольется буйство красок: Мэт напишет там яркие панно, составленные из увеличенных деталей старого магазина. Если знать, что искать, вы их увидите: строчку букв, строй корешков, яркий наддверный колокольчик. Там, где возносились Дальнеполочники, группа молодых художников под руководством Мэта выстроит огромный скальный тренажер. Это будет пестрая серо-зеленая стена, утыканная мерцающими золотистыми светодиодами и расчерченная ветвящимися синими линиями, а зацепы для скалолазов будут в виде крепких гор со снежными вершинами. В этот раз Мэт изваяет не просто город, а целый континент, цивилизацию, поставленную на попа. И здесь тоже тот, кто знает, что искать, – кто знает, как провести линии между зацепами, – увидит лицо, выглядывающее из стены. Я куплю абонемент и снова начну лазать. И наконец, я запишу все, что произошло. Что-то скопирую из магазинного журнала, что-то найду в старых электронных письмах и эсэмэсках, остальное восстановлю по памяти. Я дам посмотреть текст Пенумбре, а потом найду издателя, и книга появится в продаже всюду, где в наши дни продается литература: в большом «Барнсе энд Нобле», в модном «Пигмалионе», в тихой маленькой лавочке, встроенной в читалку. Вы возьмете эту книгу в руки и узнаете все, что узнал я, одновременно со мной. Нет иного бессмертия кроме того, что зиждется на дружбе и заботливо выполненной работе. Все тайны мира, которые стоит узнавать, скрываются на самом виду.

Будь Корвина прав, выходило бы, что никому не следует пробовать новое и рисковать. Может, у Пенумбры не получалось потому, что ему недостаточно помогали. Может, у него не было своего Мэта или Нила,

Кэт Потенте, у нас с тобой будет сын, и мы назовем его Хадупом, и он станет великим воином, королем!

с тех пор между нами столько произошло, что взаимные любезности больше не опознаются как отдельные акты, а сливаются в яркое свечение привязанности. Наша дружба – туманность.

Да, да, – со вздохом говорит Пенумбра. – Это я уже проходил. Дурь. Душа библиотек в том, что они все разные. В Берлине Кёстер с его музыкой, в Петербурге Грибоедов с огромным самоваром. А тут, в Сан-Франциско, самое яркое отличие среди всех. – Какое? – Ну как: у нас есть книги, которые люди правда могут захотеть прочесть! Пенумбра хохочет, демонстрируя зубастый оскал. Я тоже смеюсь. – Значит, ничего страшного? Пенумбра пожимает плечами. – Это зависит, – говорит он. – Зависит от того, насколько всерьез вы воспринимаете старого косного бюрократа, который думает, что все должно быть одинаковым, повсюду и всегда. И, помолчав, добавляет: – Так вышло, что я совсем не принимаю его всерьез.

орит она. – Когда у нас появляются маленькие козлята. И тут же шутливо выговаривает Пенумбре: – Ты хороший посол, Аякс, но хотелось бы почаще видеть тебя у нас. Она подмигивает ему. – Ну, я был занят в магазине, – отвечает Пенумбра. – Но теперь, после этого… Он машет рукой, на всякий случай чуть хмурится – загадывать, мол, не надо, – но все же расплывается: – После этого нет ничего невозможного.

Сан-Франциско – хорошее место для прогулок, если ноги крепкие. Центр города – это крошечный холмистый квадрат, с трех сторон окруженный водой, так что потрясающие пейзажи здесь на каждом шагу. Идешь себе один, думаешь о своем, с пучком распечаток в кулаке, и вдруг земля уходит из-под ног, и прямо перед тобой открывается вид на бухту, окаймленную подсвеченными оранжевым и розовым зданиями. Такого архитектурного стиля, как в Сан-Франциско, не встретишь больше ни в одном другом городе страны, и даже если ты тут живешь, до конца привыкнуть к странности этих видов невозможно: высокие и узкие дома, с окнами, похожими на глаза и зубы, и финтифлюшками, как на свадебном торте. А на фоне этого всего парит, если смотришь в верном направлении, ржавый призрак моста Золотые Ворота.