От боли раб издал гортанный звук и отшатнулся, вскинув обе руки, чтобы протереть глаза, и поэтому не увидев (а Мэтью и Грейтхаус увидели), как Твердолобый достал из кармана и ловко нацепил на пальцы правой руки медный кастет.

С Мэтью было достаточно.

– А ну-ка хватит! – крикнул он и двинулся на помощь Зеду, но чья-то рука схватила его за сюртук и дернула назад, от греха подальше.

– Стой, где стоишь, – сказал Грейтхаус тоном, означавшим, что спорить бесполезно.

Видя, что Зед ослеплен бренди, Бейтер осмелел. Он рванулся вперед и что было сил ударил Зеда в левую скулу, а потом пнул в правую голень, и та хрустнула так громко, что у Мэтью не оставалось сомнений: кость треснула. Внезапно к Бейтеру протянулись две черные руки, затрещала рвущаяся ткань, и Бейтер лишился большей части своей рубашки. Зед почти небрежно выбросил вперед локоть, и короткий нос Бейтера, торчавший над его разинутым ртом, был разбит таким мощным ударом, что кровью забрызгало даже висевшие под потолком фонари. Бейтер заголосил, словно младенец, зовущий мать, упал, подполз по полу к Твердолобому и схватился за его ноги. Тот заорал:

– Пошел к черту! – и яростно задрыгал ногами, пытаясь освободиться, а Зед в это время промокал глаза Бейтеровой рубашкой, удаляя остатки жгучего бренди.

И вот, как и ожидал Мэтью, настал момент, когда должны были схватиться два лысых быка.

Твердолобый не стал дожидаться другого удобного момента. Пинком отбросив в сторону всхлипывающего Бейтера, он шагнул вперед и что есть силы двинул кулаком с кастетом Зеду в лицо. Но бандитское орудие встретило на своем пути один лишь воздух: Зед увернулся – только что был здесь, и вот его уже нет. Вторая попытка принесла тот же результат. Твердолобый теснил противника, подняв левую руку, чтобы отразить нападение, а правой ожесточенно молотя по воздуху.

– Врежь ему! Врежь! – во все горло орала дама.

Упорства у Твердолобого было хоть отбавляй, и звериной силой он уж точно не был обделен. Но удача от него отвернулась: куда бы он ни метил своим кастетом, Зеда-невольника там уже не было. Удары сыпались все быстрее, но и Зед все скорее уворачивался от них. Лоб Боскинза блестел от пота, грудь ходила ходуном. Через дверь, висевшую на одной петле после того, как Скелли так невежливо ушел, с пьяными криками потекла развеселая толпа, прибывшая, по-видимому, из «Кошачьей лапки». Зед не обращал на входящих ни малейшего внимания, посвятив все усилия тому, чтобы не поцеловаться с кастетом.

– Стой на месте и дерись, черный трус! – брызгая слюной, рявкнул Твердолобый.

Он махал кулаком уже как попало и все с меньшей силой. В отчаянии он потянулся к Зедову шейному платку, чтобы удержать раба на месте, но не успели его пальцы уцепиться за шелк, как Зед отвел правую руку назад, и кулак его врезался Твердолобому прямо в челюсть – со страшным глухим стуком твердо ударилась плоть о плоть, и ликующие крики мгновенно стихли, как будто таверну только что посетило мистическое видение. Твердолобый закатил глаза, колени у него подогнулись, но он не выпускал из пальцев шейный платок Зеда, а правый кулак занес для ответного удара просто машинально, ибо способность соображать явно покинула его.

Зед легко, чуть качнув головой, увернулся. И тут произошло то, о чем потом будут судачить повсюду, от Большого дока до Почтового тракта: Зед подхватил Твердолобого Боскинза, как мешок кукурузной муки, и, крутанув, швырнул твердым лбом вперед в заколоченное окно, сквозь которое уже вылетело так много жертв других потасовок, – правда, те были далеко не такими крупными. Когда Твердолобый с грохотом вывалился наружу, где его ожидала жестокая встреча с Уолл-стрит, вся фасадная стена содрогнулась, и собравшиеся там поспешили с воплями отступить из страха, что она обрушится. Застонали стропила, посыпались опилки, заскрипели цепи, на которых взад-вперед раскачивались фонари, а в развороченном дверном проеме появился главный констебль Гарднер Лиллехорн.

– Что здесь происходит, семь чертей вам в зубы? – прокричал он.

– Сэр! Сэр! – Нэк уже снова был на ногах и шатко двигался к двери. Мэтью заметил: то ли констебль пролил себе на колени свой напиток, то ли ночной горшок ему уже не понадобится. – Сэр, я пытался прекратить это! Клянусь!

Проходя мимо Зеда, он шарахнулся в сторону, словно боялся, что его постигнет участь Твердолобого и он тоже вылетит в окно.

– Да заткнись ты! – ответил ему Лиллехорн. Ярко разодетый, в костюм и треуголку тыквенного цвета и чулки, желтевшие над начищенными коричневыми сапогами, он вошел в таверну и с отвращением сморщил нос, обводя место происшествия критическим взглядом. – Трупы есть?

– Эта ворона хотела всех нас убить! – крикнула дама. В каждой руке у нее было по недопитой кружке с бренди, которые она позволила себе прихватить со стола, где до этого сидели портовики. – Посмотрите, что он сделал с этими беднягами!

Лиллехорн постукивал по ладони затянутой в перчатку левой руки серебряной львиной головой, украшавшей его черную лакированную трость. Поворачивая бледное длинное лицо с тщательно подстриженной черной эспаньолкой и усами, он внимательно осматривал зал. Его узкие черные глаза были такого же цвета, как и волосы, которые он, как поговаривали, обильно красил тушью и которые были собраны сзади в косицу ленточкой в цвет чулок.

Бейтер все хныкал, обхватив обеими руками то, что осталось от его носа. Работяги с причала зашевелились, а один из них исторг из себя поток зловонной жидкости, отчего у Лиллехорна перехватило дыхание, так что он прижал к своим тонким ноздрям желтый носовой платок. Джордж и его товарищ пришли в сознание, но так и сидели за столом, моргая, как будто тщились понять, из-за чего весь этот переполох. Два джентльмена пытались оживить неудачливого фехтовальщика, который принялся сучить ногами, словно силился удрать от кружки, отправившей его в царство грез. В дальнем углу столбом замер скрипач, бережно прижимая к себе свой инструмент. На улице оживленно галдели зеваки, заглядывавшие в дверь и зияющий проем, через который вылетел Твердолобый.

– Омерзительно, – сказал Лиллехорн. Его холодный взгляд не задержался на Мэтью, скользнул по великану-невольнику, неподвижно стоявшему с опущенной головой, и остановился на Хадсоне Грейтхаусе. – Я мог бы и догадаться, что вы здесь, когда за два квартала услышал, как орет Скелли. Вы единственный в городе, кто способен так напугать старого негодяя, что у него оторвалась борода. Или все это безобразие устроил раб?

– Спасибо за комплимент, – сказал Грейтхаус все с той же самодовольной (и до чего же бесящей) улыбочкой. – Но я уверен: поговорив с очевидцами – с теми из них, кто трезв, разумеется… так вот, вы легко убедитесь, что невольник мистера Маккаггерса лишь принял меры к тому, чтобы мне или ему самому не нанесли физического ущерба. Я считаю, он отлично справился с задачей.

Лиллехорн снова перевел взгляд на Зеда, уставившегося в пол. Уличный гомон тем временем приобретал угрожающие нотки. До Мэтью долетали такие выражения, как «ворона гробокопателя», «зверь черномазый» и кое-что похуже, в сочетании со словами «угрохал», «вымазать дегтем» и «обвалять в перьях».

– Этто противозаконно! – внезапно вспомнил о своей должности Нэк. – Сэр! По закону рабу не место в таверне!

– В тюрьму его! – оторвавшись от кружки, завопила дама. – Всех их за решетку, черт подери!

– В тюрьму? – вскинул брови Грейтхаус. – Слушайте, Гарднер! Вы думаете, это будет правильно? Просто… если я проведу там три или четыре дня… да хоть бы и один день – я, скорее всего, так ослабну, что не смогу выполнять свои обязанности. Но поскольку встретиться здесь с невольником мистера Маккаггерса – затея моя и только моя, то и отвечать по закону придется мне.

– Сэр, к позорному столбу, я считаю! Всех их! – Маленькие злые глаза Нэка сверкнули. Он ткнул концом своей дубинки в грудь Мэтью. – Или каленым железом клеймить!

Лиллехорн промолчал. С улицы доносилась все более гнусная ругань. Он склонил голову набок, посмотрел сначала на Грейтхауса, потом на Зеда и снова на Грейтхауса. Главный констебль был строен, миниатюрного телосложения, на несколько дюймов ниже Мэтью и рядом с крупными мужчинами казался чуть ли не карликом. Несмотря на это, он планировал сделать в городе Нью-Йорке грандиозную карьеру. Стать в один прекрасный день мэром, да что там мэром, губернатором колонии – вот каковы были мехи, раздувавшие пламя его честолюбия.

– Что будет лучше, сэр? – настойчиво вопрошал Нэк. – К столбу или клеймить?

– Позорный столб вполне подойдет, – ответил Лиллехорн, не глядя на Нэка, – для констебля-тряпки, который напивается вдрызг при исполнении обязанностей и допускает во время своего дежурства такое нарушение закона. И будьте добры, хватит про каленое железо, а то вам самому клеймо на задницу поставят.

– Но… сэр… я хотел сказать… – пролепетал Нэк, и лицо его залилось алой краской.

– Молчать. – Лиллехорн отмахнулся от него тростью с львиной головой. Затем подступил вплотную к Грейтхаусу и направил свой взгляд чуть ли не ему в ноздри. – Послушайте, сэр. Я не люблю, когда на меня пытаются давить, понятно? Чего бы это ни касалось. Так вот, не знаю, в какие игры вы тут сегодня играли, да и, наверное, знать не желаю, но чтобы больше этого не было. Ясно, сэр?

– Разумеется, – без колебаний ответил Грейтхаус.

Сидевший на полу поверженный фехтовальщик, на лбу у которого вскочила огромная шишка и красовался синяк, крикнул:

– Требую удовлетворения!

– А я удовлетворен знанием, что вы дурак, мистер Гиддинс, – спокойным, четким и совершенно бесстрастным голосом сказал Лиллехорн. – За обнажение клинка в общественном месте с целью нанесения телесных повреждений положено наказание в виде десяти ударов плетью. Хотите продолжить?

Ничего не сказав, Гиддинс протянул руку и забрал свое оружие.

Крики на улице, привлекавшие все больше народу (разумеется, главным образом пьяниц и головорезов) из других питейных заведений, становились все громче, угрожая самосудом. Зед не поднимал головы, у Мэтью вспотел загривок. Даже Грейтхаус начал с некоторым беспокойством поглядывать на единственный выход.

– Иногда досада берет от того, чем приходится заниматься, – посетовал Лиллехорн. Потом посмотрел в лицо Мэтью и насмешливо улыбнулся. – Не устали еще строить из себя молодого героя? – Не дожидаясь ответа, он сказал: – Ну идемте. Я выведу вас отсюда. Нэк, стойте на страже, пока я не пришлю кого-нибудь достойнее.

Держа трость у плеча, он двинулся в сторону двери.

За ним, взяв шапку и плащ, последовал Грейтхаус, а затем и Зед с Мэтью. Те из публики в таверне, кто еще способен был говорить, изрыгали им в спины грязные проклятия, а глаза Нэка метали молнии в младшего партнера бюро «Герральд».

Собравшаяся снаружи толпа, состоявшая по меньшей мере из трех десятков мужчин и полудюжины одурманенных спиртным женщин, подалась вперед.

– Назад! Всем назад! – приказал Лиллехорн, но даже голоса главного констебля оказалось недостаточно, чтобы погасить огонь разгорающегося пожара.

Мэтью было хорошо известно, что толпа в Нью-Йорке обязательно набежит в трех случаях, будь то день или ночь: когда появляется уличный торговец, когда кто-нибудь держит речь и когда наклевывается шумное развлечение с мордобитием.

Сквозь толпу он увидел, что Твердолобый уцелел после своего полета, у него только была рассечена бровь и по лицу стекала кровь, но к бою он явно был готов по-прежнему плохо: крутился и мотался как волчок, обоими кулаками колошматя по воздуху. Кто-то из толпы заламывал ему руки, другой обхватил за талию, потом с ревом подскочили еще пятеро, и завязалась всеобщая свалка, в которой Твердолобого вовсю мутузили, а сам он не мог даже рукой махнуть. Тощий старик-попрошайка поднял бубен и стал бить в него, пританцовывая, но какой-то человек, обладавший музыкальным вкусом, вышиб инструмент у него из руки, и нищий принялся драться и сквернословить, как дикарь.

Но кольцо горожан сжималось вокруг намеченной жертвы – Зеда. Они дергали, щипали его и тут же отскакивали. Один из них приблизился и потянул его за порванный сюртук, но Зед не поднимал головы и не обращал ни на кого внимания. Взметались раскаты безобразного смеха – так смеются скоты и трусы. Замыкая процессию, медленно двигавшуюся в этих опасных условиях по Уолл-стрит, Мэтью вдруг заметил, что ветер стих. Воздух был совершенно неподвижен, пахло морем.

– Вот что. – Грейтхаус отстал и пошел рядом с Мэтью. Говорил он сдержанным голосом, что случалось нечасто. – Утром. В половине восьмого у Салли Алмонд. Все объясню. – Он на секунду замолчал при звуке разбившейся о стену бутылки. – Если выберемся отсюда, – добавил он.

– Назад! А ну-ка, все! – закричал Лиллехорн. – Спраггс, мне не до шуток! Дай нам пройти, или, клянусь, я пробью тебе череп! – Он поднял трость – не угрожая, а эффекта ради; народу все прибывало, руки у многих уже сжимались в кулаки. – Нельсон Раутледж! Тебе что, больше нечем заняться вместо того, чтобы…

Он не договорил: в следующее мгновение слова были уже не нужны.

Зед поднял голову к небу цвета черного дерева, и из глубин его глотки вырвался звук, который сначала напоминал рев раненого быка, он взмывал все выше и выше, куда-то к грозным высотам над крышами домов и трубами, доками и амбарами, загонами, скотными дворами и бойнями. Да, сперва этот звук был похож на крик раненого быка, но, поднимаясь, он в какое-то мгновение вдруг превратился в плач брошенного ребенка, которому одиноко и страшно в темноте.

Все другие звуки стихли от этого крика. Долго еще он несся, в одну сторону – над городом, в другую – над водой.

Руки у всех застыли в неподвижности, кулаки раскрылись. И у всех, даже тех, кто скалил зубы, распух от пьянства и злобно таращил глаза, сжались от стыда губы, ведь каждый в этой толпе сам мог бы рассказать о страдании, но никому не приходилось слышать, чтобы о нем говорили так доходчиво и страшно.

Зед снова опустил голову. Мэтью смотрел в землю. Всем пора было по домам: к женам, мужьям, любовникам, детям. В свою постель. Домой, туда, где им и положено быть.

Сверкнула молния, громыхнул гром, и, прежде чем люди начали разбредаться, на толпу с безжалостной силой обрушился дождь, как будто вселенная накренилась на своей оси и на сушу хлынуло холодное море. Кто-то бросился искать где бы спрятаться, кто-то медленно, сгорбившись, плелся прочь с мрачным лицом, и через несколько минут Уолл-стрит опустела – один только ливень свирепствовал на улице.