– Да, конечно, Куно, – сказал старик. – Этот Куно – один из егерей принца, и, если это вас интересует, – обратился он к гостю, – я могу рассказать вам эту историю, потому что вы здесь человек чужой и никому об этом передавать не станете. Куно – человек грубый, невоздержанный и невежественный, словом, настоящий грюневальдец, как мы здесь говорим! Мы его знаем хорошо, потому что он не раз заезжал сюда разыскивать своих собак после охоты, а я, сударь, охотно принимаю у себя всех людей без различия их состояния, положения и национальности. К тому же между Грюневальдом и Герольштейном так давно царит мир, что граница между ними существует лишь на бумаге; на самом же деле путь из одного государства в другое открыт для каждого, как двери моего дома, и люди обращают здесь столько же внимания на эту границу, как те птицы, что летят по небу высоко над землей.

– Да, – сказал Отто, – мир между этими соседями длится уже многие века.

– Именно века, как вы изволили сказать, – подтвердил старик, – вот потому-то было бы еще более обидно, если бы этот мир вдруг оказался нарушен. Но я начал рассказывать о Куно. Этот Куно как-то раз провинился, и Отто, который очень горяч и вспыльчив, схватил хлыст, да и давай его хлестать. Проучил он его порядком. Куно, конечно, терпел сколько мог, но наконец его прорвало, и он крикнул принцу, чтобы он бросил хлыст и померился бы с ним силой в рукопашном бою! Мы все здесь страстные борцы, и борьбой мы решаем обыкновенно все наши распри. И что же вы думаете, сударь? Отто его послушался; но так как он тщедушное, изнеженное существо, то где же ему было справиться с этим парнем, и егерь, которого он только что хлестал арапником, как какого-нибудь невольника-негра, сразу перекинул его через голову и заворотил ему салазки!

– Одни говорят, что Куно сломал ему левую руку, а другие – что он переломил ему нос. Ну и поделом ему! – крикнул Фриц. – Как сошлись они один на один в равном бою, так сразу видно стало, который из них двоих лучше!

– Ну и что же было дальше? – спросил Отто.

– Куно бережно отнес его домой, и с той поры они стали друзьями. Заметьте, что я отнюдь не говорю, что в этой истории есть что-нибудь постыдное для принца, но она забавна, а это главное! Только мне кажется, что, прежде чем начать бить человека, ему следовало бы подумать. Сразиться в честном бою один на один, как сказал мой племянничек, – вот что называлось в доброе старое время помериться силой и что давало человеку настоящую оценку в глазах остальных.

– Да, так было прежде, но теперь людей ценят не за силу в кулачном бою, и, если бы вы спросили моего мнения, я сказал бы вам, что в данном случае победил принц.

– И вы, пожалуй, правы, сударь. Перед лицом Божьим оно, конечно, так, но здесь люди смотрят на дело иначе, они смеются над принцем Отто, которого победил его егерь, – сказал Готтесхейм.

– Про это даже песню сложили, – вставил Фриц, – я только не припомню сейчас, как она начинается.

– Вот как, – промолвил Отто, не имевший ни малейшего желания слышать эту песню. – Но ведь принц молод, он может стать другим человеком, может осознать свои недостатки.

– Ну, не так уж молод, позвольте вам заметить! – крикнул Фриц. – Ему уж под сорок!

– Тридцать шесть, – поправил его Готтесхейм.

– О! – воскликнула Оттилия, видимо разочарованная. – Это уже человек средних лет! А мне говорили, что он такой красивый, такой молодой!

– Он лысый! – злобно вставил Фриц.

При этих его словах Отто невольно провел рукой по своим густым кудрям. Он чувствовал себя далеко не счастливым в этот момент, и даже скучные, тоскливые вечера во дворце в Миттвальдене казались приятными по сравнению с настоящими минутами.

– Тридцать шесть лет – это еще не так много, – запротестовал он. – В эти годы мужчина еще нестар. Мне тоже тридцать шесть лет.

– Я полагал, что вам больше, сударь, – сказал старик. – А если так, то вы ровесник с «господином Оттохен», как зовет его народ. Но я готов поставить крону, что вы за свою жизнь больше послужили на пользу людям, чем он. Хотя ваши года можно еще, пожалуй, считать молодыми, особенно по сравнению с моими, но все же это уже порядочный отрезок человеческой жизни. В это время уже пройдена значительная часть дороги, и только дураки пустоголовые думают, что в эти годы можно начинать жизнь! Начинать тогда, когда они уже начинают чувствовать усталость, и скуку, и смутную угрозу близящейся старости. В тридцать шесть лет настоящий человек, живущий по-божески, должен иметь свой очаг, должен иметь определенную профессию или занятие, должен составить себе известную репутацию, заслужить уважение сограждан, быть чем-нибудь настоящим и иметь чем жить и чем содержать семью. В эти годы он должен уже иметь жену и, если Бог благословит его союз, детей, и слава дел его должна следовать за ним.

– Что ж, принц жену имеет! – крикнул Фриц и громко расхохотался при этом.

– Почему же вам это кажется столь забавным? – спросил Отто.

– Да неужели же вы и этого не знаете? Я думал, что об этом вся Европа знает! – воскликнул молодой крестьянин.

– Да, сударь, сейчас видно, что вы не здешний, – сказал старик, – иначе вы бы знали, как это знают все кругом, что вся эта княжеская семья и весь двор – развратники и бездельники, каких хуже нет! Живут они в праздности и сытости, и естественным следствием того и другого является распутство. Принцесса обзавелась любовником, который именует себя бароном. Это какой-то выходец из Восточной Пруссии. А принц на все закрывает глаза и, как говорят, даже потакает ей. Ну разве это муж! Разве это мужчина!.. И это еще не все. Хуже всего то, что этому чужеземцу и его возлюбленной предоставлено вершить все государственные дела, а принц берет с народа деньги и дает всему пропадать. Поверьте мне, не добром все это кончится; придется ему держать ответ за свои дела, и хотя я стар, а пожалуй, и я еще доживу до этого времени.

– Нет, дядюшка, насчет Гондремарка ты не прав! – воскликнул Фриц, проявляя сильное возбуждение. – Во всем остальном я с тобой вполне согласен, ты говоришь как настоящий патриот. Что же касается принца, то, если бы он взял и задушил свою жену, я бы многое простил ему за это!

– Нет, Фриц, – возразил старик, – это значило бы прибавить несправедливость ко всему остальному, потому что, видите ли, сударь, – пояснил он, обращаясь снова к своему гостю, – этот Отто сам во всем виноват. Он взял себе молодую жену и унаследовал от отца это княжество и дал клятву любить и беречь и жену, и свое государство, а вместо того он предоставил и жену и страну какому-то авантюристу!

– Что из того, что он клялся пред алтарем! – грубо вмешался Фриц. – Верьте принцам! Разве они держат клятвы?

– Он так мало оберегает бедняжку, что отдал ее на произвол всяких случайностей и соблазнов; поэтому она, не видя в нем поддержки и опоры, падает все ниже и ниже, так что самое имя ее вошло в поговорку в грязных шинках и распивочных. А ей еще и двадцати нет! И страну свою он позволяет обременять налогами и поборами, истощать вооружениями и довести до войны.

– До войны? – невольно воскликнул Отто.

– По крайней мере, так говорят, сударь, те, кто следит за тем, что там делается. Ну скажите сами, сударь, разве все это не печально? Разве не обидно, что эта бедняжка по его вине попадет в ад кромешный, да еще при жизни люди станут поносить и проклинать ее; и разве не печально, что такая славная, счастливая страна так дурно управляется и клонится к погибели своей? И заметьте, все вправе жаловаться! Но пусть Господь Бог сжалится над его грешной душой, потому что много он зла и бед натворил на своем веку.

– Он не сдержал своей клятвы, значит, он клятвопреступник; он берет от государства деньги, а обязанностей своих не выполняет, дела своего не делает, а деньги берет. Это все равно, что он их крадет! – крикнул Фриц.

– А теперь рассудите сами, сударь, – продолжал старый фермер, – справедливо ли люди так дурно думают об этом принце. В частной жизни человек должен быть честен и богобоязнен, а кроме того, наряду с этим есть еще и общественные доблести; но если человек не обладает ни теми ни другими, то, прости его господи, какой же он после этого человек! Даже этот Гондремарк, о котором Фриц такого высокого мнения…

– Да, – вмешался Фриц, – Гондремарк настоящий человек! Как раз такой, каких нам надо. Я желал бы, чтобы у нас в Герольштейне выискался такой человек.

– Нехороший он человек, – сказал старик, качая головой, – дурной, скверный человек, скажу я, и никогда еще не было положено доброе начало нарушением заповедей Божьих. Но в этом я с тобой соглашусь, Фриц, – это человек, который работает не покладая рук и не даром берет то, что имеет.

– Говорю вам, что в нем вся надежда Грюневальда! – заявил Фриц. – Он, быть может, не удовлетворяет некоторым вашим старозаветным, строгим требованиям, потому что он вполне современный человек, человек просвещенный, человек прогресса! Кое в чем он, конечно, поступает не так, как следует. Но кто же не бывает не прав? Не только интересы народа близки ему; он во всем стоит за народ и его права! И заметьте, сударь, вы, который, как я вижу, тоже либерал и враг всяких ихних правительств, помяните мое слово, – настанет день, когда из Грюневальда прогонят этого пустоголового бездельника и лентяя принца и эту пухлолицую Мессалину принцессу и выпроводят их задом наперед через границу на все четыре стороны, а барона Гондремарка провозгласят президентом. Я был на митинге в Бранденау, и миттвальденские делегаты говорили это от лица пятнадцати тысяч грюневальдских граждан. Пятнадцать тысяч человек, зарегистрированных, сформированных в бригады, и все с медалями на шее в качестве знака объединения, и все это, можно сказать, создал Гондремарк…

– Да, сударь, теперь вы сами видите, к чему это ведет. Сегодня безумные речи, а завтра безумные действия и поступки! – сокрушенно проговорил старик. – Несомненно одно, что этот Гондремарк стоит одной ногой при дворе, на дворцовой задней лестнице, а другой – в масонских ложах и выдает себя за то, что в наше время называют «патриот». И этот выходец из Восточной Пруссии слывет грюневальдским патриотом!!!

– «Выдает себя»! – воскликнул почти свирепо Фриц. – Нет, он и есть патриот на самом деле! Он сложит с себя титул, как только будет провозглашена республика! Это он заявил всем, как я слышал на митинге.

– Да, он сложит с себя баронство, чтобы принять президентство, – пробормотал старик, – царь-бревно и царь-аист в лягушачьем царстве! Ты больше моего проживешь на свете, ты еще увидишь плоды всей этой затеи.

– Батюшка, – прошептала Оттилия, дергая старика за рукав, – наш гость, как видно, нездоров.

– Бога ради, простите меня, сударь, я вижу, вам не по себе… Не могу ли я предложить вам чего-нибудь? – спросил хозяин.

– Нет, благодарю вас; я только страшно утомлен, – ответил Отто, – я слишком понадеялся на свои силы, как я вижу, и буду вам очень признателен, если вы дадите мне где-нибудь постель, чтобы переночевать.

– Оттилия, дай свечу! – скомандовал Готтесхейм. – Вы в самом деле очень бледны, сударь; быть может, вы бы выпили немного подкрепительного на ночь? Нет? Ну, в таком случае потрудитесь следовать за мной, я проведу вас в комнату для гостей. Вы будете не первый, хорошо проспавший ночь под моим кровом, – продолжал словоохотливый старик, подымаясь по лестнице впереди своего гостя. – Видите ли, добрый ужин, стаканчик доброго вина и спокойная совесть да задушевная беседа с добрыми людьми на сон грядущий стоят всяких аптекарских снадобий, могу вас уверить. А вот вы и у пристани, сударь, – добавил хозяин, отворяя дверь в маленькую, чисто выбеленную спальню. – Комната не велика, но воздуха в ней много, белье на постели чистое и хранится всегда в лаванде, и окно выходит прямо на реку, а журчание речки, поверьте мне, лучше всякой музыки. Она напевает нам все одну и ту же песню, но песня эта никогда не приедается, как музыка любого скрипача. Под ее звуки мысли уносятся далеко и в конце концов действуют на человека так же успокоительно, как молитва. Итак, позвольте мне проститься с вами до завтра, сударь, и от души пожелать вам, чтобы вы проспали эту ночь, как принц.

И после двадцатого вежливого поклона старик наконец удалился, оставив своего гостя одного.