Приготовления ускорились. Корабли были загружены, люди собраны, последние приказы отданы. И туманным утром конца января 1860 года первые транспорты покинули Брест, унося на Восток французскую армию, которая не знала, что её ждёт.

Переход

В море, январь—июнь 1860 года

Фрегат «Императрица Евгения» качался на атлантической волне. На борту генерал де Монтобан стоял на юте, держась за поручни, созерцая серую бескрайность, простиравшуюся до горизонта. Солёный ветер хлестал его лицо, неся с собой запах йода и брызг, напоминавший ему о других переходах, других кампаниях. Но никогда он не уезжал так далеко. Никогда расстояние между ним и Парижем не было таким головокружительным.

Позади него капитан судна Дюперре приблизился с покачивающейся походкой моряков, проводивших больше времени в море, чем на суше. Мужчина лет пятидесяти, лицо обветренное солнцем и солью, веки прищурены от слишком долгого всматривания в горизонты.

– Мой генерал, мы идём хорошим курсом. Если погода сохранится, мы должны обогнуть мыс Доброй Надежды через три недели.

Монтобан одобрительно кивнул, не отводя взгляда от океана. Волны следовали с гипнотической регулярностью, каждая похожа на предыдущую и всё же уникальна. Он думал о Луизе, о дочерях, о Париже, который удалялся всё больше с каждым ударом его сердца.

– Три недели до Мыса. А сколько до Гонконга?

– Два с половиной месяца, может быть три, если нам придётся заходить в Аден или Сингапур.

Дюперре подождал мгновение.

– Знаете, мой генерал, я ходил этим маршрутом дюжину раз. Индийский океан может быть коварен. Штормы приходят без предупреждения, и когда они приходят…

– Когда они приходят, капитан, мы встретим их, как всё остальное. Солдаты, которыми я командую, не боятся стихий.

Мимолётная улыбка промелькнула на губах Дюперре. Он уже перевозил войска, видел закалённых на суше людей, становящихся бледными и дрожащими, как только корабль сильнее качнёт. Но он воздержался от комментариев.

– Ваши люди пока держатся хорошо. Несколько случаев морской болезни в нижних батареях, но ничего тревожного. Главный врач раздаёт свои микстуры и советы.

Монтобан повернулся к капитану. Его голубой взгляд пристально изучал моряка.

– Говорите откровенно, Дюперре. Вы, кто знает эти моря, эти далёкие края. Что вы думаете об экспедиции? О наших шансах?

Капитан заколебался. Вопрос был прямым, почти грубым. Он не привык, чтобы генерал спрашивал его мнения о стратегических вопросах. Но голос Монтобана с его едва уловимой трещиной располагал к откровенности.

– Я думаю, мой генерал, что мы не противостоим племенам Магриба. Китайцы многочисленны, организованны. Их империя существует тысячелетия. Мы собираемся ударить их в сердце, а раненая империя может отреагировать непредсказуемо.

– Вы говорите, как моя жена. Она тоже меня предупреждала. У неё женская интуиция, которая видит то, что упускают военные стратеги.

– Женщины часто мудрее нас, мой генерал. У них нет нашего мужского тщеславия, нашей потребности в славе.

Вдали другие транспорты флотилии продвигались в плотном строю, их паруса надуты попутным ветром.

– Сколько человек мы перевозим на нашем фрегате?

– Триста пятьдесят солдат, мой генерал. Плюс экипаж и ваш штаб. Мы загружены под завязку. Трюмы полны боеприпасов, провианта, материалов. Если нам придётся встретить серьёзный шторм…

– Мы не потонем, капитан. Империя нуждается в нас в Китае.

– Океан не знает ни империй, ни королей, мой генерал. Он берёт то, что хочет, когда хочет.

В трюмах атмосфера была совсем иной. Втиснутые в тесные помещения, где воздух едва циркулировал, солдаты пытались приспособиться к морской жизни, которая была им чужда. Запах пота, дёгтя, рвоты смешивался в зловонии, перехватывающем горло. Гамаки висели плотными рядами, качаясь в ритме корабля.

Сержант Бомон, сорокалетний ветеран, отмеченный шрамом, пересекающим щёку, пытался поддерживать моральный дух своей секции. Сидя на своём вещмешке, он раздавал советы и шутки с грубоватым добродушием, делавшим его уважаемым начальником.

– Давайте, ребята, – бросал он группе позеленевших новобранцев, – это как прогулка на лодке по Сене. Только длится дольше, и вода солёная.

– Сержант, – простонал мальчик, которому не должно было быть двадцати, – я думаю, что умру. Мой желудок…

– Твой желудок выживет, Дюбуа. Через три дня ты привыкнешь. Через неделю ты поднимешься на палубу и будешь требовать свою порцию рома, как настоящий моряк.

– А если я никогда не привыкну? Если меня будет тошнить всё время перехода?

Бомон наклонился к нему с отеческим взглядом.

– Тебя будет тошнить. Но ты всё равно доберёшься до Китая. И там, поверь мне, у тебя будет кое-что другое на уме, кроме морской болезни.

Другой солдат постарше вмешался. Капрал Леру, человек с широкими плечами и толстыми руками крестьянина.

– Сержант, правда ли то, что говорят? Что у китайцев есть секретное оружие? Порошки, которые сводят с ума, яды, убивающие за несколько секунд?

– Чепуха, Леру. Пропаганда, чтобы нас напугать. Китайцы – такие же люди, как мы. Они истекают кровью, как мы, они умирают, как мы.

– Но их много. Говорят, они могут выставить сотни тысяч солдат.

Бомон встал, захрустев суставами. Он пережил три кампании в Алжире, видел вещи, которые эти молодые не могли себе представить.

– Послушайте меня хорошенько, все. Да, китайцев много. Да, мы будем сражаться далеко от дома, в стране, о которой мы ничего не знаем. Но у нас есть два преимущества: наша дисциплина и наше оружие. Винтовки Минье, которые мы носим, могут убивать на триста метров. Наши нарезные пушки – лучшие в мире. И главное, у нас есть генерал де Монтобан. Человек, который никогда не проигрывал битву.

– Всегда бывает первый раз, – пробормотал кто-то.

– Кто это сказал?

Бомон загремел.

– Кто смеет говорить, как трус?

Бомон оглядел напряжённые лица, освещённые слабым светом масляных ламп.

– Мы не трусы. Мы солдаты Французской Империи. Через несколько месяцев мы войдём в Историю. Наши имена будут высечены в военных анналах. Наши дети будут с гордостью рассказывать, что их отец участвовал в китайской кампании. Держите голову высоко, а ружьё чистым. Остальное придёт в своё время.

Ропот одобрения прошёл по трюму. Бомон кивнул и вернулся в свой угол. Но он не был так уверен, как казалось. Он видел слишком много, потерял слишком много товарищей, чтобы слепо верить красивым словам. Война – это лотерея, и никто не мог предсказать, кто вернётся, а кто останется там, на чужой земле, под безымянным крестом.

На верхней палубе, в каюте генерала, проходило совещание штаба вокруг стола, заваленного картами и документами. Монтобан председательствовал, рядом с капитаном Дельма и командиром Фавье, его начальником артиллерии. Лампа, качающаяся под потолком, отбрасывала движущиеся тени на сосредоточенные лица.

– Последние доклады, которые мы получили перед отправлением, вызывают беспокойство, – объяснял Фавье. – Китайцы усилили форты Дагу. Они установили новые пушки, вырыли траншеи, поставили препятствия в реке.

Монтобан внимательно изучал карту. Его пальцы отмечали воображаемые точки, вычисляли расстояния, оценивали углы огня.

– Если мы атакуем в лоб, как англичане, мы понесём те же потери. Нужно найти другую точку высадки. Севернее, возможно. Обойти эту оборону.

– Мой генерал, – вмешался офицер, – англичане никогда не согласятся. Лорд Элгин хочет смыть оскорбление прошлого года. Он захочет взять эти форты силой.

– Он сделает это без нас. Я не буду жертвовать своими людьми, чтобы удовлетворить тщеславие английского лорда.

Взгляды Фавье и капитана встретились. Оба осознавали, что эта позиция поставит Монтобана в сложное положение с британцами.

– Нужно будет быть дипломатичным, мой генерал. Нам нужны англичане. Их военные корабли, их морская артиллерия, их колониальные войска, знающие местность.

– Я буду дипломатичным. Но я не буду самоубийцей. Мы высадимся в Бэйтане, к северу от фортов. Мы возьмём оборону с тыла. Единственная разумная стратегия.

Он склонился над картой, следуя пальцем по линии побережья.

– Бэйтан находится в двадцати километрах к северу. Придётся маршировать по враждебной территории, не зная, что мы найдём. Китайцы не могут быть везде. И даже если они нас там ждут, у нас будет преимущество мобильности. Оказавшись на земле, мы сможем маневрировать, выбирать нашу местность.

Обсуждение продолжалось более часа, рассматривая каждую деталь, каждую возможность. Монтобан задавал точные вопросы, требовал ясных ответов. Его строгость делала его грозным стратегом. Он не оставлял ничего на волю случая, предвидел проблемы до их возникновения.

Когда совещание закончилось и Фавье ушёл, Дельма остался наедине с генералом. Он колебался задать вопрос, который его мучил.

– Мой генерал, могу я поговорить с вами по секрету?

Монтобан поднял глаза с карты, которую продолжал изучать.

– Слушаю вас, капитан.

– Я вспоминаю о моём визите к вашей супруге перед отъездом. Она сказала мне что-то, что меня преследует. Она спросила, действительно ли я верю, что наша миссия только военная.

Генерал выпрямился.

– И что вы ей ответили?

– Что я верю, что вы исполните свой долг с честью. Но она увидела что-то, что я не хотел видеть. Эта экспедиция… она не только военная операция, не так ли?

Монтобан подошёл к иллюминатору и созерцал чёрный океан, простиравшийся под луной. Волны блестели серебром в ночи. Где-то, очень далеко, Китай ждал их со своими тайнами и опасностями.

– У войн несколько лиц, мой друг. Официальное лицо, лицо договоров и стратегических целей. А потом есть другое лицо, то, которое никто не хочет видеть, но которое все знают. Добыча, грабёж, богатства, меняющие хозяев.

– Но вы сказали своим генералам…

– Я сказал то, что должен сказать командир для поддержания дисциплины. Но я не наивен. Барон Гро говорил с Императрицей перед нашим отъездом. Она дала ему понять, что ожидает определённых вещей от экспедиции. Предметов искусства, свидетельств этой далёкой цивилизации.

Капитан почувствовал, как холод пробирается в его вены. Идеализм, который им владел, столкнулся с реальностью власти.

– Мы пойдём захватывать это место? Юаньминъюань, о котором так много говорят?

– Мы сделаем то, что потребуют обстоятельства. Если война приведёт нас к этому дворцу, если китайский император откажется вести переговоры, если его войска нападут на нас… тогда да, мы возьмём то, что можно взять. Но мы сделаем это упорядоченно, контролируемо. Не как варвары, а как представители цивилизованной нации.

– И вы думаете, что можно грабить цивилизованно?

Вопрос был прямым, даже дерзким. Монтобан обернулся, и в его зрачках сверкнул блеск, которого он у него никогда не видел.

– Вы молоды, капитан. У вас есть иллюзии о природе войны. Вы верите, что существует чистый способ сражаться, что воинская честь может сохранить нашу душу от мрака боя. Я вам завидую. У меня тоже были эти иллюзии когда-то, годы назад, до Алжира. До того, как я увидел, во что превращаются люди, когда они боятся, когда они голодны, когда они видели смерть своих товарищей.

– Но вы другой, мой генерал. Вы человек принципов.

– Принципы – как паруса этого корабля. Они движут нас вперёд, когда ветер благоприятен. Но когда приходит шторм, имеют значение приказы Императора. А Император хочет полной победы. Он хочет, чтобы Китай открылся для французской торговли, чтобы наши миссионеры могли свободно передвигаться. Он также хочет показать Англии, что Франция её равна. У всего этого есть цена.

Корабль качался, издавая знакомые скрипы дерева. Где-то в трюмах гармоника играла мотив, говоривший о далёких домах и потерянных любовях.

– Я не уверен, что смогу принять это.

– Вам не нужно принимать, капитан. Вы должны подчиняться. Единственная добродетель, требуемая от солдата. Однако я обещаю вам одно: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы остались людьми чести.

Он вышел из каюты. На палубе он вдохнул солёный ночной воздух. Над ним звёзды сияли с интенсивностью, которую он никогда не видел в Париже. Неизвестные созвездия рисовались в небе.

Слова Луизы де Монтобан отдавались эхом в его голове. Она была права. Эта экспедиция не была тем, чем она притворялась. Под благородными дипломатическими целями скрывались более тёмные амбиции, менее признаваемые желания. И он, Арман Дельма, капитан, полный идеалов, станет соучастником чего-то, что он глубоко осуждал.

Недели проходили с изнуряющей медлительностью. Корабль продвигался к югу, огибая побережье Африки, пересекая то спокойные, то неспокойные воды. Солдаты понемногу привыкали к морской жизни, их лица приобретали загорелые оттенки, их тела адаптировались к постоянной качке.

Однажды утром, когда солнце вставало в оранжевой вспышке красок, вахтенный закричал со своего места.

– Земля! Земля по правому борту!

Все взгляды обратились к горизонту. Тёмная масса вырисовывалась в утреннем тумане. Мыс Доброй Надежды. Край известного мира для многих из этих людей, никогда не покидавших Францию.

Монтобан стоял на юте, наблюдая за приближением африканской земли. Рядом с ним генерал Жамен, командовавший другим транспортом флотилии и перешедший на корабль «Императрица Евгения» для консультации, созерцал зрелище с неразгадываемым выражением.

– Мы на полпути. Ещё два месяца, и мы будем в Китае.

– Если всё пройдёт хорошо. Индийский океан непредсказуем. И мы не знаем, что найдём в Гонконге. Последние новости датируются несколькими неделями.

– Думаете, англичане там?

– Грант должен был отправиться одновременно с нами. С небольшой удачей мы прибудем вместе. Это облегчит координацию.

Жамен повернулся к своему командующему. Прагматичный человек, мало склонный к душевным терзаниям, но взволнованный с начала перехода.

– Монтобан, вы думали о том, что произойдёт, если нам придётся идти на Пекин? Если нам придётся войти в этот запретный город, о котором говорят миссионеры?

– Я думаю об этом каждый день.

– И?

– И я не знаю. Впервые в моей карьере я отправляюсь на войну без ясного представления об исходе. Алжир был другим. Мы знали, с чем сталкиваемся. Кочевые племена, храбрые, но неорганизованные. Здесь… мы собираемся ударить империю, старую несколько тысячелетий. Империю, пережившую больше завоевателей, чем мы можем сосчитать.

– Вы сомневаетесь?

– Я размышляю. Это не одно и то же.

Моряк прошёл мимо них, тяня за канат, напевая мелодию своей родной Бретани.

– У людей моральный дух?

– Они скучают. Хороший знак. Люди, которые скучают, не боятся. Но нужно будет занять их, как только окажемся на земле. После трёх месяцев на море им захочется броситься в бой.

– Они бросятся в бой достаточно скоро. Я предпочитаю солдат, которые скучают, солдатам, слишком нетерпеливым сражаться. Последние совершают ошибки.

Разговор перешёл на тактические вопросы, на организацию бригад, на потребности в боеприпасах и провианте. Но оба разделяли одну и ту же невысказанную тревогу: они входили в неизвестность, и никакой прошлый опыт не мог по-настоящему подготовить их к тому, что их ждало.

Мыс Доброй Надежды был обогнут без серьёзных инцидентов, хотя шторм потрепал их два дня, сорвав парус и выбросив за борт две бочки провизии. Затем началась бескрайность Индийского океана, эта водная пустота, отмеченная несколькими потерянными островами, где они делали остановки для пополнения запасов пресной воды.

В Адене, британском порту с адским климатом, они оставались пять дней. Люди смогли сойти на берег, пить тёплое пиво в прокуренных тавернах, где смешивались моряки всех национальностей. Монтобан воспользовался возможностью встретиться с британским губернатором, тучным и надменным полковником, который подтвердил ему, что английский флот направляется в Китай.

– Генерал Грант – решительный человек. Он не позволит китайцам выкрутиться на этот раз. Мы покажем им, из какого теста сделана Британская империя.

Монтобан слушал вежливо, но британское высокомерие его раздражало. Англичане считали себя хозяевами мира, а их манера говорить о других народах со смесью снисходительности и презрения выявляла колониальную ментальность, которая его выводила из себя.

– Мы надеемся, полковник, что эта кампания будет вестись с соблюдением законов войны. Франция не желает быть связанной с эксцессами.

Полковник разразился жирным смехом, заставившим дрожать его тройной подбородок.

– Законы войны! Мой генерал, вы быстро узнаете, что ориенталы не знают этих законов. Они вероломны, жестоки, непредсказуемы. Нужно говорить с ними на единственном языке, который они понимают: языке силы.

Монтобан сдержался от ответа. Он холодно поклонился и покинул резиденцию губернатора с предчувствием. Координация с англичанами будет трудной. Их цели не были одинаковыми, их видение мира радикально отличалось.

Вернувшись на корабль, он созвал свой штаб и поделился своими опасениями.

– Нам придётся быть бдительными. У англичан своя повестка дня. Торговля опиумом, территориальная экспансия, унижение Китая. Мы, французы, должны оставаться верными нашим целям: защита наших католических миссий, торговое открытие, достоинство в победе.

– Если будет победа, – пробормотал Фавье.

– Будет победа. Потому что у нас нет другого выбора.

Сингапур был их последней остановкой перед Гонконгом. Порт кишел активностью, смесью китайских джонок, британских пароходов, арабских ботов. Воздух был насыщен влажностью и экзотическими запахами: специи, благовония, сушёная рыба, тропические фрукты. Для большинства французских солдат это был их первый контакт с Востоком, и они бродили по узким улицам с изумлёнными глазами детей, открывающих Новый Мир.

Монтобан воспользовался возможностью встретиться с французскими торговцами, обосновавшимися в регионе. Эти люди, жившие в Азии, обладали глубоким знанием китайской ситуации.

В частном салоне колониального отеля он беседовал с неким господином Дюфреном, торговцем шёлком, ведущим дела с Кантоном.

– Мой генерал, вы не можете представить состояние хаоса, царящего в Китае сейчас. Цинская империя разъедается изнутри. Восстание тайпинов унесло сотни тысяч жизней. Южные провинции находятся в гражданской войне. Император Сяньфэн слаб, им манипулируют некомпетентные советники.

– Что должно облегчить нашу задачу, не так ли?

Дюфрен энергично покачал головой.

– Не обманывайтесь. Разваливающаяся империя опаснее сильной империи. Потому что ей нечего терять. Потому что обычные правила больше не действуют. Я видел ужасные вещи в последние годы. Целые деревни уничтожены, семьи истреблены. Насилие достигло немыслимых уровней.

– Китайцы будут сражаться?

– О да, они будут сражаться. Не обычным способом, может быть. Но они будут сражаться. И если вы дойдёте до Пекина, если вы угрожаете сердцу империи…