Цитаты из книг автора «Ринат Валиуллин»

На набережной вместе с морем дремали рыбаки. Ни ветерка клёва в зарослях удочек. Хотя этим людям он не особо был нужен. Скорее, они нужны были здесь, этому пейзажу, этому морю, этим крикам чаек, в частности мне, в их присутствии осеннее море не казалось таким уж мрачным и безлюдным. Для них жизнь была штукой абсолютно простой и понятной, они жили рядом с вечностью: дышали морем, когда шли к нему, смотрели на горы, когда возвращались домой. Я напротив, не переставал удивляться, как же она, жизнь, непредсказуема: кто-то женится, чтобы спать, кто-то разводится, чтобы спать с другими. Я разводился. Достал разводной ключ и уже крутил гайки, на которых некогда держался мой брак. В ту ли сторону я крутил гайки? Я долго смотрел в горизонт, над которым неровной строчкой плыл ответ. Стая птица размашистым почерком пыталась донести до меня истину, которую я мог постичь только интуитивно. Я пытался разобрать телеграмму, которую мне послало небо. Получалась тирада, меня послали на все эти буквы. Но в конце заверили, что так будет лучше для всех. Я скомкал клочок неба и бросил его в море, тот остался на поверхности белым кораблём, ответственным в данный момент за горизонт. Пока корабль рисовал край моря, рыбаки продолжали дремать. Им дела не было до этого поплавка.

Ну и какая она, мужская сущность? – Встречаешься с девушкой, живёшь с женщиной, переживаешь за любимую, а любишь по-прежнему себя.

Потом я повёз её на кухню на своей спине. Высадил на кухонный стол. Алиса не умела готовить, но умела создать атмосферу: – Соблазнять я не умею, готовить тоже. Чем прокладывать путь к сердцу мужчины, ума не приложу. – А ты приложи. В умных влюбляются навсегда. Я пока выберу тебе музыку. – Ночью опять нажрался? – С чего ты взяла? – Холодильник пустой. – Это мужская сущность, – открыл я морозилку и достал рыбу. – Сущность или сучность? – обменялись холодными взглядами Алиса и форель.

«Надо жить, пока она прекрасна, надо любить, чтобы она была прекрасна», – посмотрел я на солнце, как на жизнь, погрелся в его славе.

– Любовь – это же зависимость, я бы даже сказал – рабство! – Рабство? Где душу хлещут плетями чувств. К чёрту свободу, я согласна быть рабой любви, только не рабыней отношений. Хорошо рассуждать о любви, когда есть жена. – Так выйди замуж, в чем проблема? – Выйди. Это же не в туалет выйти по нужде, тем более там занято. Это же должно быть по любви. – А она такая фригидная, – вздохнул я. – Не думаю. Поцелуй её нежно в шею. Глубина чувств измеряется количеством поцелуев на квадратный сантиметр женской шеи. – Если бы я знал, где у рыбы шея. У золотой рыбы шея. У золотой рыбки шея. – У неё – везде.

о её жизни, болезни и борьбе со смертью. Своеобразный видеодневник. Работа над фильмом становиться главной миссией Регины: «Всё что я хочу успеть перед смертью, – это снять этот фильм». И без того драматическую ситуацию усложняют совершенно неадекватные родители. Истеричная мать-эгоистка, не может принять тот факт, что Регина проводит свои возможно последние месяцы и дни не с ней, а с режиссёром, осуществляющим её последнюю мечту. – Привет, любовь моя, – наконец, удалось мне до неё дозвониться. Всё ещё глядя в журнал, говорил я с Алисой: – Купил твой журнал, в смысле с твоей статьёй. Так писать нельзя. – Тебе понравилось? – Нет. Понравилось это мягко сказано, я глаз оторвать не мог. Вот, только что оторвал, теперь они остались в журнале, хожу с пустыми глазницами. Душераздирающе. У Генри и Регины получается даже не фильм-ода Регине и не история про её болезнь, а история о любви. О человеческой любви, любви к жизни и искусству, о любви, которая не знает измен и предательств. «Ты – та мощная сила, которая не даёт мне умереть», – говорит она ему. «Ты тоже», – всё, что может ответить он. И конечно, тут становится понятно, как влип режиссёр, ввязавшийся в эту историю, и как, должно быть, ему тяжело. Потому что чем больше привыкаешь, тем больше привязываешься, чем больше привязываешься, тем больнее расставаться. И все чувства приходится разделять пополам.

Сорвал стеклянную гроздь красного из Аргентины прошлого года, сломал ветку маринованных оливок и достигнув кассы, стал выкладывать на ленту трофеи. Кассы играли свою скучную мелодию Кэш в одной тональности. Соло на одной клавише. В этот момент кассир пробивал чью-то банку абрикосового джема. «Да, верно. Душа требует джем-сейшена».

доверие? Что же ты замолк? Тогда я продолжу. Когда я развелась и вдохнула свободы, я поняла, насколько сильно теперь буду занята. Занята собой. Я не выцедила ни слезы, ни облачка в моих глазах после нашего расставания. Взглядом можно заморозить галактику, и в рюкзак, высушить и приколоть словно бабочку. Помнишь бабочек. Любуйся сетчаткой моей бывшей любви.

Алиса смотрела на камни, которые то и дело тасовала набегающая волна, те напоминали ей суетящихся людей: больших и маленьких, угловатых и обтекаемых, круглых и вытянутых, ярких и безликих. Мужчины и женщины. Все мечтали стать драгоценными: если первые в бархатных объятиях своих избранниц, то вторые в золотом обрамлении своих воздыхателей. И только самые мудрые не суетились, спокойно лежали на дне. Они понимали, что истинная свобода состоит в ненужности. Каждый из этих камней мечтал быть драгоценным. Выброшенные на берег, они могли стать асфальтом, по которому будут ездить.

Темень… я знаю, ты сейчас по словам ищешь мои губы, как никогда самоотверженно. Но стоит ли это того? Я понимаю, что неприятно, не хочется, трудно. Но пойми и меня. Хотя пока ты видишь только себя, ты вряд ли на это способен. Ты даже себя не мог понять без моей помощи. Это тебя сейчас и гложет, именно этого тебе сейчас и не хватает, то есть меня. Ты использовал меня как переводчика твоей души и твоего тела. Мне эта профессия надоела. Я увольняюсь, я профнепригодна для этого, я не та Алиса, которую ты себе рисовал, я не из страны чудес. Насильник прослезился бы, узнав какая я грубая, священник – узрев, какая я нежная. Я читаю твои признания, будто написанные кровью, не надо, я же не донорский пункт, оставь её для тех, кому она необходима. Я слышу, как сердце твоё барабанит в дверь. Где же оно было раньше? Почему ты не слышал ветер в моём дыхании неровном, который, пожимая от досады плечами, выдул доверие