Наши глаза с витрины обратились к женщине лет 40, аккуратно высушенной продавщице, не то временем, не то тоской, не то диетой. «Сколько лет она уже здесь стоит? Присела бы, отдохнула, улыбнулась».
В этом был весь француз, который жил в центре вселенной, ел сыр, пил вино, иронизируя над периферией: Швейцарией, Бельгией, Англией… Когда ему надоедало нюхать камамбер, он совал нос в чужие дела, особенно к тем, у кого они были не очень.
– Что ты делаешь, когда тебе плохо?
– Не знаю, в любом случае делаю это значительно хуже.
– Ты не чувствуешь? Грустью несет какой-то повсюду.
– Так осень.
– И что теперь делать?
– Пальто купить.
– Пальто у меня есть.
– Тогда осталось найти того, кто будет его застегивать.
– Я знаю. Женщину не надо воспитывать, она все равно ничего не поймет, или поймет, что ты относишься к ней как к ребенку, несерьезно.
– Откуда ты все про нас знаешь?
– Я же делаю эклеры.