Глава восьмая. Эйден

Я сбиваю белую королеву черным королем.

Хм…

Приятно сбивать королев.

Я поднимаю ее, позволяю гордо постоять посередине доски какое-то время, а затем снова сбиваю.

Это уже не так приятно, как в первый раз.

Вот как чувствуют себя наркоманы. Воссоздать первый кайф почти невозможно, но они все равно продолжают гоняться за ним.

Мне следовало знать, что лучше не гнаться за воображаемым кайфом.

В гостиной загорается свет, и я моргаю.

Джонатан останавливается у входа. На нем черные брюки и рубашка на пуговицах. В руке кружка с кофе. Он, наверное, будет работать всю ночь. Я удивлен, что он не остался в офисе своей компании.

Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня.

Ему не нравится, когда я сижу в темноте. Обычно я избегаю будить его сигнальными красными лампами, но…

Сегодня мне на это плевать.

Я только что оставил Эльзу в постели после того, как довел до оргазма.

Развязал ей руки и ушел, так и не вытрахав остатки здравого смысла.

Не потому, что я хотел остановиться. Черт возьми, нет. Потому что я знал, что выведу ее из себя еще больше, чем уже смог.

Я бы толкнул ее на путь, откуда нет возврата.

Она была прямо там, связанная и распростертая передо мной. Она смотрела на меня со слезами, гневом и страхом в глазах, и мне потребовалось все мое самообладание, чтобы уйти.

Потому что в тот момент я хотел заставить ее плакать еще сильнее.

Сделать еще больнее.

Сломать еще сильнее.

Я говорю себе, что на самом деле не хочу причинять ей боль. Что в глубине души Эльза особенная.

Но чем сильнее она въедается мне в душу, тем настойчивее я становлюсь в своем стремлении погубить ее.

С тех пор как я покинул ее комнату, я «выпускал пар» – это слова Джонатана, а не мои, – тренируясь и играя в шахматы. Мне пришлось сдержаться, чтобы не забраться обратно в ее комнату и не показать ей истинную черноту внутри меня.

Она думает, что знает.

Она думает, что имеет представление о том, кто я такой.

Правда в том, что она такая чертовски невежественная, что я бы пожалел ее, если бы знал, как жалеть людей.

Эльза Стил не увидит меня по-настоящему, пока правда не ударит ее в лицо.

– Хочешь поиграть? – Джонатан указывает на доску.

Сейчас четыре часа утра.

Джонатан пытается списать свой недосып на то, что он трудоголик.

Подняв плечо, я переставляю доску так, чтобы кусочки черного стекла оказались передо мной. Джонатан всегда играет белыми, потому что он помешан на контроле и любит делать первый ход.

Он выдвигает свою первую пешку вперед.

– Почему ты не спишь?

– Думал об Алисии, – говорю я с притворной заботой.

– Прекрати, Эйден. – Он щиплет себя за переносицу.

– Что прекратить?

– Ты не думал об Алисии.

– Я пытался вспомнить, как выглядела Алисия. Она становится размытым пятном.

– Это потому, что она мертва уже десять лет. – Он выдвигает вперед еще одну пешку.

Он живет верой в то, что король не может править, не пожертвовав несколькими пешками – или всеми.

Я внимательно наблюдаю за ним. Он говорит о своей умершей жене, но не проявляет никаких эмоций.

Не то чтобы он часто это делал.

Я не помню, когда в последний раз видел, как Джонатан улыбается. Ухмылки во время шоу ради бизнеса не в счет.

Он не проявляет эмоций. Даже когда говорит об Алисии.

Как будто она доставляет неудобства.

Будто она ничто.

Но стал бы он затевать все это, если бы ему действительно было все равно?

Я склоняю голову набок.

Идея пойти против Джонатана волновала меня раньше.

Теперь это досадная помеха.

Теперь это опасность.

– Где ты был сегодня вечером? – спрашивает он низким тенором.

Я толкаю своего коня вперед.

– Гулял.

– С Эльзой?

Мой левый глаз дергается при звуке ее имени, слетающего с его губ, но я быстро беру себя в руки.

– Не совсем.

– Мне все равно, что ты с ней делаешь, пока ты помнишь, ради чего все это.

– Да, сэр, – говорю я скучающе.

– Сильвер упоминала, что ты становишься слишком милым.

– Куинс упоминает много дерьма. – Я смотрю на него глазами, настолько похожими на его, что это немного пугает. – Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, что твоя небольшая беседа с ней на днях, когда Эльза была в пределах слышимости, разрушает мой план?

Он сбивает моего коня с ног и приподнимает бровь.

– Ты имеешь в видунаш план?

– Это разрушает все планы. Она больше не будет мне доверять.

– Если кто-то и может убедить ее в обратном, то это ты. – Он держит фигуру королевы между указательным и средним пальцами. – Ты сделал это в первый раз, не так ли?

– Эльза – не простая пешка.

– Пешка есть пешка. – Используя королеву, он сбивает моего слона с ног и угрожает как моей ладье, так и королю. – Если ты не можешь с этим справиться, это сделаю я.

Внешне я опираюсь на свою ладонь, выглядя скучающим. Внутри же из ниоткуда вспыхивает огонь.

Требуется вся моя выдержка, чтобы не позволить пламени подняться на поверхность и разрушить все к чертовой матери.

Джонатан не сталкивал Эльзу в бассейн. Я знаю это, потому что он не хочет ее смерти.

Пока нет.

Согласно камере наблюдения на автостоянке, Куинс уехала, не вернувшись в школу, так что она тоже отметается.

Не то чтобы она могла сделать что-то настолько глупое.

Разговор с уборщиком был неутешительным.

Он видел только девушку, заходившую в бассейн – Эльзу. Что оставляет у данного инцидента только два возможных варианта.

Преступник уже ждал ее у бассейна.

Или она прыгнула сама.

Я надеюсь, черт возьми, что это не второй вариант.

– Ты дал слово, что позволишь мне разобраться с этим, – говорю я Джонатану нейтральным тоном.

Он умеет отвечать за свои слова, и я специально бью его по тому месту, в котором он не хочет критики.

– Только если я увижу результаты. Если нет, то все будет по-моему. – Он снова берет свою королеву и на этот раз загоняет меня в угол, не оставляя выхода. – Ты рассеян, Кинг. Шах и мат.

Блядь.

– Я не даю второго шанса. – Он встает и свирепо смотрит на меня сверху вниз. – Постарайся уснуть.

В тот момент, когда он исчезает в коридоре, я сбиваю все шахматные фигуры на доске.

Будет по-моему или как сказал Джонатан.

Эльза теперь по-настоящему в дерьме.

Быть моей – это больше не выбор и не игра.

Это ее единственная надежда на выживание.

Глава девятая. Эльза

– Ты уверена в этом?

Я втягиваю воздух сквозь зубы и выпускаю его через нос.

Нет, я не уверена.

По правде говоря, мне хочется забиться в угол и никогда оттуда не выходить.

Но это единственный способ покопаться в моем прошлом и найти что-нибудь ценное. Единственный шанс, который у меня есть, чтобы найти себя.

И, надеюсь, сбежать от Эйдена.

Может быть, если я узнаю, что произошло, я возненавижу его настолько, что перестану реагировать на него так, как сейчас.

Воспоминания о прошлой ночи все еще преследуют меня. Они все еще шевелятся у меня под кожей, как живые существа.

Как я могла испытать такой сильный оргазм? Как я могла так отреагировать на его жестокость?

Становлюсь ли я такой же больной, как он, или это было во мне всегда, а он просто пробуждает это?

Нет.

Я пришла сюда не для того, чтобы думать об Эйдене.

Я встречаюсь взглядом с доктором Ханом, лежа в глубоком кресле, и выдавливаю улыбку.

– Да. Пожалуйста, помогите мне.

Он улыбается, но в его улыбке нет теплоты. Во всяком случае, доктор Хан, кажется, не уверен в этом еще больше, чем я.

– Мне нужно, чтобы ты закрыла глаза и расслабилась.

Скрестив руки на животе, я пытаюсь устроиться поудобнее в кожаном кресле с откидной спинкой.

– Вдохни через нос. Задержи дыхание. Затем выдохни через рот.

Я делаю, как он говорит.

Вдох.

Выдох.

Мы потратили, как мне кажется, несколько минут на это упражнение.

– Попробуй представить, что ты спускаешься по лестнице, – говорит он успокаивающим тоном.

– Лестнице? – спросила я.

– Да. Каждый шаг вниз подобен тому, как если бы ты покидала свое сознание, чтобы достичь подсознания. Ты можешь представить лестницу?

– Наверное. – Я хмурю брови, пытаясь сосредоточиться на визуализации.

– Расслабься, Эльза, – раздается голос доктора Хана напротив меня. – Ничего не выйдет, если ты будешь напряжена. Как насчет того, чтобы ты снова сделала глубокий вдох?

Я могу это сделать.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

В поле зрения появляется лестница. Она черная и мрачная, словно пришедшая прямо из Средневековья. Стены вокруг покрыты плесенью и чем-то серым.

– Предполагается, что я увижу темную лестницу? – В моем голосе слышится дрожь.

– Это твое подсознание, – говорит доктор Хан. – Не сопротивляйся, прими это.

Я сжимаю губы в линию, чтобы они перестали дрожать.

– А теперь сделай шаг вниз.

Дрожащей ногой я делаю один шаг вперед, но не решаюсь сделать еще один. Я боюсь, что старая лестница исчезнет, и в конце концов я провалюсь в темную дыру.

– Смелее, – спокойным голосом призывает доктор Хан.

Я хватаюсь за стену, чтобы сохранить равновесие, и следую его инструкциям.

По одному за раз.

Один шаг за другим. Здесь темно настолько, что вскоре у меня пропадает зрение. Я не могу видеть то, что находится за пределами меня, как бы сильно ни щурилась.

Но я могу это сделать.

Мненужно это сделать.

– Замедлись и отключись. – Низкий голос доктора Хана доносится словно из другой комнаты. С каждым словом его голос становится все более отдаленным. – Замедлись и отключись… Замедлись и отключись… Полностью отключись.

Голос доктора Хана пропадает.

Или это то, что я думаю? Я верю, что он разговаривает со мной и о чем-то спрашивает, и я, возможно, ему отвечаю, но не замечаю этого.

Я оказываюсь перед деревянной дверью, которая словно взята прямо из документальных фильмов о Второй мировой войне. Я нажимаю на ручку трясущимися руками.

Резкий белый свет слепит мне глаза.

Нет, он не белый. Он… красный.

Я прищуриваюсь, пытаясь заглянуть за него. Атмосфера похожа на густое кроваво-красное желе. Как те красные комнаты, которые используются в фотографии.

Только это не красная комната. Нет.

Это… мой дом.

Мой дом в Бирмингеме.

Я стою посреди просторной гостиной с элегантными обоями в цветочек.

Он такой большой, что по сравнению с ним я кажусь муравьем. Диваны «честерфилд» и высокие картины намекают на изысканный вкус.

Это почти как жилище богатого человека.

Статуи львов стоят повсюду. Рядом с широкой лестницей. По дороге ко входу. Рядом с высокими французскими окнами.

Везде.

Я содрогаюсь от этой картины.

Сколько бы я ни моргала, красный свет не исчезает. Осторожными шагами я подхожу к одному из высоких окон, из которого внутрь проникает свечение.

И замираю перед ним. Пахнет чем-то… горелым? Горелой плотью?

Когда я смотрю в окно, то вижу большой сад с неухоженными деревьями и увядающими цветами.

Он тоже красный – если не краснее, чем внутри дома. Даже солнце излучает красный свет.

Вдалеке поблескивает озеро. Оно темное и будто чернильное. Даже свет не спасает от непроглядной тьмы.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я отвожу взгляд в сторону.

Я не хочу смотреть на это озеро.

Напротив меня на качелях сидит светловолосая женщина. Ее хрупкие бледные руки обнимают ребенка, который сидит у нее на коленях, и она раскачивается взад-вперед. Ребенок находится ко мне спиной и полностью спрятан на коленях женщины, так что я не могу его разглядеть.

Женщина, однако, находится полностью на виду. На ней белое платье, доходящее до колен. Бледная кожа и белоснежные волосы делают ее похожей на ангела.

Душераздирающе красивый ангел.

Она смотрит вдаль с отсутствующим выражением лица. Как будто вообще ничего не видит.

Рыдание застревает у меня в горле, и я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить звук.

Ма.

Это моя ма.

Я так сильно похожа на нее, что это не дает покоя.

– М-ма… – Как бы сильно я ни хотела позвать ее по имени, мой голос срывается.

Но это еще не все.

Я также хочу, чтобы она назвала меня по имени.

Мой взгляд падает на ребенка, сидящего у нее на коленях и бережно прижатого к груди.

Платье в горошек доходит ей до колен. Светлые волосы собраны в аккуратные косички, которые ниспадают на спину.

Мое сердце бьется громче, когда ма гладит ее по волосам и говорит что-то, чего я не слышу.

Это… я?

Это воспоминание?

Дрожащими пальцами я открываю окно. Мое сердце бьется так быстро, что грозит покалечить меня.

Стук.

Тук-тук.

Тук-тук…

В тот момент, когда на меня обрушивается поток уличного воздуха, я с трудом подавляю рвотные позывы.

Воздух пропитан чем-то гнилостным.

Я зажимаю нос обеими руками и смотрю на ма. Кажется, ее не беспокоит запах, она словно его не замечает.

Как она может не замечать? Гнилой воздух такой насыщенный, как в гребаном морге.

Погодите.

Морге?

– Тише, детка, не плачь.

Нет.

Мама продолжает гладить маленького ребенка по волосам.

– Все будет хорошо.

Нет. Замолчи, ма.

Я закрываю уши руками.

Это бесполезно.

Звук продолжает врываться в мою голову, как скрежет ногтей по доске.

Как медленный навязчивый шепот монстров.

– Тише, детка… тише.

Ее голос становится громче и напряженнее. Это единственное, что я слышу.

Он овладевает мной и проникает под кожу.

Я даже не могу разобрать собственного дыхания.

Я даже не слышу биения собственного сердца.

– Тише.

– Тише.

– Замолчи! – Я кричу, но не могу вымолвить ни слова. – Замолчи, ма!

Маленькая девочка поднимает голову.

Я замираю.

Медленно, слишком медленно, ее голова поворачивается в мою сторону. Мое сердцебиение почти останавливается, когда я встречаюсь взглядом с этими голубыми глазами.

Такие же глаза, как у меня.

Я.

Эта девочка – я.

В то время я тоже выглядела маленьким монстром. Я была таким же монстром, как и они.

Слезы текут по ее щекам. Черные, как чернила, слезы.

Холодок ползет по моему животу прямо к грудной клетке, когда она что-то произносит одними губами.

Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что она говорит.

– Помоги… мне, – повторяет она снова и снова.

Мое сердце бешено колотится, но прежде чем я успеваю что-либо предпринять, темная фигура выхватывает ее из маминых объятий.

Мама визжит, и я тоже визжу, когда темная фигура бросает маленькую Эльзу в озеро.

Темная мутная вода поглощает ее целиком.