Удар лишил его противника равновесия, как и ожидал Кейл по своему опыту борьбы с братьями. Кейл сменил положение ног и дернулся в сторону, чтобы освободить достаточно места и вытащить руку. Он вскинул ее и схватил Тхетму за шею, чтобы отвлечь, и получил еще один тумак – слишком оцепенев от азарта и страха, чтобы точно рассчитать, куда и с какой силой бить.

Сцепившись, они подкатились ближе к воде, безуспешно стремясь добиться преимущества, затем несколько мгновений ползли на коленях среди крабов и коряг и вновь упали на бок. Кейла подмывало укусить Тхетму, оцарапать, тыкнуть в горло – все что угодно, лишь бы победить. Но он вспомнил, зачем дерется, и просто держался. Он бросил попытки врезать и бил коленями или локтями во всё, достаточно близкое и мягкое, чтобы причинить боль.

Потасовка длилась недолго, но утомила обоих мальчиков. Их кожа отяжелела от липкого песка, оставшегося после отлива; они согнулись, положив руки друг другу на плечи, – скорее не ради атаки, а чтоб не упасть. Кейл замахнулся и наполовину шлепнул, наполовину стукнул Тхетму по лицу. Тхетма ударил в ответ. Оба тяжело дышали.

– Тебе хватило?

– А тебе, маленький принц?

– Танай, ка?

На диалекте Шри-Кона это приблизительно значило: «Разве люди не тонут?», как бы говоря: «Все мы в любом случае умрем, так зачем утруждаться?»«Ка» служило вопросом и ответом.

– Ка, Танай.

«Да, – согласился он, – люди тонут».

Мальчики откинулись назад и расслабили руки, стараясь хотя бывыглядеть готовыми к большему.

Кейл рванулся вперед и, обхватив пацана за плечо, развернул его лицом к глазеющей публике.

– Вы оба полное дерьмо!

Солдаты-мальчишки орали и улюлюкали. Они собрались вокруг и хлопали борцов по спинам, когда те проходили мимо: Кейл – с поднятой рукой, опущенной головой и серьезным видом.

«Тебе нужно куда больше практики, принц», «вы оба деретесь, как мои сестры!», «он испортил свою прелестную мордашку!»

Эти выкрики преследовали Кейла до самых казарм – сквозь высокую траву, которая покалывала их обожженные песком колени, вокруг самодельных укрытий, где сотня мальчиков ела холодный рис и бобы, а затем на пути к помойной яме, которую они теперь звали домом.

Кейл рассудил, что одержал успех. После того как его столько дней откровенно избегали, мерили взглядом или шепотом обсуждали в любое время суток, теперь они хотя бы увидят, что кровь у него красная. Его щека c губой начали распухать, но этими ранами он щеголял с гордостью. Пускай он принц, теперь у него по крайней мере будет шанс стать одним из них – просто еще одним мальчишкой с разбитым лицом и окровавленными костяшками, валявшимся в грязи. И возможно, теперь у него был друг.

* * *

Утренние строевые занятия начались до восхода солнца.Да отправят их боги в какой-нибудь мерзкий ад.

Кейлу казалось яснее ясного: человек должен спать, когда темно. Сам он привык просыпаться навстречу ароматам теплого завтрака, надевать удобные шлепанцы и, возможно, «страдать» на уроке языка или истории, которые вели старцы с подслеповатыми глазами.

Здесь же он наслаждался пронзительными воплями офицера-наставника – приземистый и дурно пахнущий, тот костерил Кейла и его товарищей по отделению всеми бранными словами, известными в языках Островов, пока новобранцы не встали с постелей и не собрались в шеренгу на поле для построений – очевидно, сегодня намечалось нечто «особенное».

Кейл облизывал распухшие губы и потирал отекшие глаза, когда офицер наступил ему на ногу. Мужик выпрямился и продолжил орать мальчикам «закалитесь или сдохните», а его потные лицо и шея оказались достаточно близко, чтобы Кейл почувствовал тепло и запах рома. Некоторые юные солдаты наблюдали краем глаза, вероятно гадая, знает ли морсержант, что его пятка топчет сына короля Шри-Кона.

Не такой уж и «один из них», как я думал, решил Кейл. Но вообще-то ему тоже было любопытно – по крайней мере в промежутках между спазмами боли, пронзающей голень.

– О, извините, господин мой, я отдавил пальцы вашему королевскому высочеству?

Верно. И да, подумал он, вполне уверенный, что это неправильный ответ.

– Никак нет, сэр. Вы легкий как перышко.

Морсержант осклабился.

– О,превосходно, благородный господин. – Пятка надавила сильнее. – Не хотел бы я причинять вашей королевской особе неудобства.

Кейл хотел было сказать: «Все в порядке», но упустил шанс, когда мужик заорал, брызжа слюной:

– И если ты еще хотьраз скажешь мне что угодно, кроме «да, сэр», или «нет, сэр», или «спасибо, сэр», или «да, морсержант Квал, сэр», я надеру твою мягкую задницу до крови. Ты меня понял?

Кейл прочистил горло; у него подергивался глаз, боль становилась невыносимой.

– Да, сэр, спасибо, морсержант Квал, сэр.

Расплющивание его ступни прекратилось – после финального тычка, – и мужик долгие секунды сверлил Кейла взглядом, прежде чем зашагать вдоль шеренги.

– Итак, детишки, вот что я думаю о нашем принце –вообразите, что я нахрен думаю о вас! – Он метнулся в сторону, заехав локтем прямо в середину груди другого мальчика, который упал на колени, хватая ртом воздух.

– Встать, мелкий сопливый засранец!

Мелкий сопливый засранец подчинился. Кейл посмотрел на горизонт, вглядываясь и не находя никаких признаков того, что солнце и впрямь намерено взойти. Он вздохнул.

* * *

К завтраку половина подразделения исчезла – провалив первое испытание. Кейл пробрался к Тхетме в душной обеденной палатке и плюхнулся на табурет напротив за их замызганный стол. В палатке не имелось пола – лишь грязный песок вперемешку с мухами и гнилыми объедками, – но Кейл был просто счастлив присесть и искренне рад видеть мальчика.

Как минимум полдюжины из них едва не утонули, извлеченные из воды наставниками, в то время как сержант обзывал их дураками и лгунами. А началось все очень просто, когда в конце построения он спросил парней, умеют ли они плавать.

Когда большинство ответили: «Да, сэр», он сказал «докажите» и отправил их в море с тяжелыми деревянными веслами над головами. Он заставил своих подопечных ступать по воде, держа эти весла на весу, и велел не тонуть. Те, кто не умел плавать или не смог продержаться хотя бы малое количество времени, были забракованы и отправлены в армию.

Наградой для «победителей» стала еда. Кейл доверху наполнил тарелку рисом, кукурузой, колбасой, чем-то вроде бобовой пасты и, наверное, водорослей – по правде говоря, ему было без разницы, – затем уставился на нее и поискал силы, чтоб все это съесть. Теперь, когда он сидел напротив простолюдина, Кейла также осенило, что ему еще не доводилось беседовать с ними наедине, исключая слуг. Он понадеялся, что подслушивал достаточно часто, чтобы справиться.

– Что ж, это было ужасно.

Тхетма промычал, отхлебнув немного воды, и продолжил орудовать ложкой. Прервался он лишь затем, чтобы языком перекатить к щеке непрожеванную еду и пробормотать:

– Мой тебе флотский совет: когда выпадает шанс поесть – ешь.

Кейл, можно сказать, славился своей невосприимчивостью к советам, но этот показался ему здравым.

Они молча ели вместе, и Тхетма, опустошив свою тарелку, издал нечто среднее между вздохом от удовольствия и недомогания. Он обалдело уставился на Кейла.

– Не догадывался, что принцев учат плавать.

Кейл ответил взглядом.

– Так мы удираем от фермеров. После того как трахнули их дочек.

Глаз Тхетмы дернулся. Он поелозил и прочистил горло.

– Это разумно.

– Согласен. У тебя сестры есть?

Губы мальчика скривились.

– Так зачем ты подрался со мной?

О. Ты умней, чем выглядишь.

Кейл хотел сказать: «Я ненавижу одиночество и должен был что-то сделать, чтобы мне оно не грозило». Он предположил, что мог бы сказать: «Потому что твоя загорелая кожа выдает в тебе фермера, а фермеры во флоте – забияки, так что я знал, это будет легко».

– Я знал, что мне придется драться, и решил выбрать чувака моего роста.

Казалось, Тхетма доволен ответом.

– Как вышло, что ты здесь?

– Я четвертый сын. Меня не жалко.

И снова Тхетма выглядел довольным.

– Что ж. Ты отлично впишешься.

Кейл засмеялся, игнорируя боль в плечах и мышцах живота. Дрожащей рукой он поднял в тосте свою грязную деревянную кружку для воды, чувствуя симпатию.

– За то, что нас не жалко.

Тхетма чокнулся с ним.

* * *

Той ночью он лежал в постели в казарме – состоящей, по сути, лишь из коек и глиняных горшков с мочой, – и его мысли метались, несмотря на утомление и неудобную позу. Это было все равно что лежать на полу, только чуть менее грязном. Ноги болели даже в тех местах, которые, по мнению Кейла, болеть не могли, – а еще он до сих пор не привык к вони пота и нечистот, заполнявшей тонкие деревянные стены. Шел тихий дождь, по крыше отдавалось эхо, и Кейл мог поклясться, что наверху бродит гигантская крыса, возможно, застряв там или лакая из лужиц.

Вопрос Тхетмы крутился в его голове:почему ты здесь? Его ответ был не хуже любого другого. «Потому что я все более разочаровывающий сын, и мой отец решил, это должно помочь» казался довольно правдивым – а может, просто «потому что так сказал король величайшего города-государства во всем Пью».

Не то чтобы ему когда-либо прямо говорили, что он не оправдывает ожиданий. Но поскольку он мог по пальцам рук пересчитать количество бесед с отцом, и поскольку братья превосходили его… ну,во всем, это было вполне вероятно. У большинства мужчин на месте его отца имелось бы намного больше детей, чем всего четыре сына. Говорили, у короля Нонг-Минг-Тонга десять жен и наложниц, а детей вдвое больше. Но у отца Кейла осталось лишь две жены и ни одной наложницы – во всяком случае, ни одной с тех пор, как умерла мать Кейла.

Он вспомнил, как верил, что его мать превратилась в рыбу или что солнце каждую ночь купается в море, и злился, что до сих пор чувствует стыд.Так странно: сегодня что-то может быть правдой, а завтра – нелепостью.

Мысль о братьях заставила его улыбнуться. Он скучал по ним, в общем и целом, если не принимать в расчет постоянное соперничество и сравнивание. Он скучал по своей тете, по ее смеху и вниманию. Сильней всего он тосковал по Лани, хотя они больше и не разговаривали толком. Он предположил, что ему просто не хватает ее рядом. Он скучал по тому, как она пахнет и выглядит за трапезой, как она ест, хихикает или беседует сама с собой во время чтения…Блин.

Он глубоко вздохнул и попытался прогнать воспоминания о ней. Взамен, как часто случалось, его мысли обратились к тому самому моменту, когда их отношения изменились – еще одно воспоминание, заставившее вспыхнуть его лицо.

Ему было одиннадцать, и Лани жила с его семьей уже годы – с тех пор, как ее отец заключил торговый договор с династией Алаку. Король Капуле официально прислал ее в качестве «подопечной» – под «защиту» отца Кейла. Но, в сущности, она служила почетной заложницей, присланной в знак доверия – или демонстрации власти. Она была лишь на пару месяцев старше Кейла, и поэтому в детстве они играли вместе, даже брали вместе уроки у одних и тех же наставников.

Не в пример ей, он был ученик ленивый. Кейл ненавидел проводить время в одиночестве, просто читая и зазубривая вещи, которые не особо заботили его, пока весь мир вращался вокруг него. Но в компании с другим это казалось легче. Каким-то образом он мог сосредоточиться, когда был кто-то еще – не собеседник и даже не слушатель, а просто человек рядом, так что Кейл не ощущал себя изолированным и не в своей тарелке. Он приносил свои книги и плюхался на кровать Лани, пока она занималась работой, или делала ожерелья, или играла с его волосами, а их телохранители бросали кости в прихожей.

Это продолжалось годами безо всякого надзора тети Кикай, горничных или наставников, и посему не было странным, что однажды он как ни в чем не бывало вошел к Лани мимо ее безразличных слуг и увидел, как она возится со своими темными длинными локонами перед маленьким зеркалом. Но былостранно обнаружить ее оголенной, прикрытой лишь отрезом ткани, лежавшим на коленях.

Она не запаниковала и не завопила. Она лишь положила на грудь одну руку и, нахмурившись, махнула другой, чтобы его прогнать. А он стоял и смотрел.

Солнце лилось из окна, освещая половину ее смуглой фигуры, и она сияла на свету. Никогда раньше Кейл не замечал ее маленькие груди, легкие изгибы ее тела, едва заметные, но теперь отчетливые. Он помнил, как подумал тогда:Она больше не маленькая девочка – и она не моя сестра. Она напоминала модель художника, неподвижно позируя в меркнущем свете дня, и Кейл не сводил с нее глаз.

Она нахмурилась и замахала настойчивее, затем он увидел, как ее лицо краснеет, но все же не двигался. Она произнесла его имя – он бы отдал всё, чтобы точно вспомнить, как она произнесла его имя. Затем она робко подтянула слишком узкую ткань кверху, чтобы прикрыть где-то около половины груди и четверти бедер, вскочила и побежала в маленькую умывальную, выставив перед ним напоказ себя сзади.

Она вернулась одетая, как будто ничего и не случилось. Он уже устроился поудобнее, чтобы попытаться читать, но то и дело поглядывал украдкой, лежа неподвижно как бревно, снова и снова перечитывая одну и ту же страницу и ничего не понимая. Через некоторое время она спросила, что он делает, и он смог выдавить лишь «ничего» обидным тоном, поэтому она ушла. Больше он никогда не читал в ее комнате.

Теперь, вспоминая об этом, он понимал, что Лани пыталась избавить их от неловкости. Она отпустила какую-то шутку о родимом пятне у себя на бедре, спросив Кейла, что он думает о ее волосах и считает ли он, что ей нужно похудеть. Но при каждой ее попытке он краснел или становился косноязычным. Его робость усугубила ее собственную, и вскоре Лани оставила эту затею.

Рассерженный, он вернул себя обратно в реальность.Ты столько раз наказывал себя.

Правда была в том, что он скучал по Лани, и не только последние несколько дней, но и последние пару лет. Прямо сейчас он скучал и по своим слугам, и своей постели, своим наставникам и дворцу. Но также чувствовал себя у них в ловушке. Он чувствовал себя усталым и измотанным – как телом, так и разумом – и одиноким. Он не знал, какого черта делает здесь или делает вообще, и хотел лишь одного – уйти прочь. Уйти от ответственности и соперничества, ожиданий и неудач.

Он хотел бы, чтобы его мать и правда стала рыбой, ибо в этом случае, возможно, удалось бы и ему. Он вздохнул и возненавидел себя за эту мысль.Такие вещи для детей, а я почти мужчина.

Ему захотелось убежать, погрузиться в волны и утонуть. Он встал во мраке, тихо посмотрел на остальных, проверяя, не шевельнется ли кто, затем выскользнул в ночь.

4

Заявляю официально: я стар.

Амит из Нарана вцепился в бамбуковый леер торгового катамарана, бормоча себе под нос на родном языке. Он провел весь день на воде, и его не мутило – но теперь, когда настала ночь и он лишился даже облаков, что успокаивали его нутро и глаза, ощутил, как эта стойкость рушится.

– Как далеко? – перекрикнул он шум волн, как надеялся, на сносном тонгском, не рискуя повернуть голову назад, чтобы взглянуть на медноносого капитана.

Тот не ответил.Он, черт возьми, никогда не отвечает, но неважно, и будь он проклят почем зря.

Амит устал от путешествий и путешественников. Ему хотелось теплую, мягкую постель под крышей дома. Хотелось услышать, увидеть или ощутить женщину, или понаблюдать за играющим ребенком. Хотелось спокойно сидеть и пить вино за растянувшимся на всю ночь ужином из трех блюд.Я усталый, больной старик, и я за тысячу миль от дома.

– Я сказал, прыгни за борт.

Слух Амита был уже не тот, что раньше, но эту фразу он услышал достаточно ясно, вопреки ветру. Мужчины перешли на отвратный моряцкий говор, и одному Богу вестимо, зачем или когда Амит овладел этим языком.Я помню его, но не помню зачем; как странно ведет себя ум.

Сделав глубокий, ровный вдох, он повернулся к членам команды и увидел, что некоторые сгрудились на носу, всячески избегая его взгляда.

– Чудненько. – Амит наполовину отрыгнул это слово и сглотнул что-то еще, окромя слюны. Даже он понимал: они еще не прибыли в главную гавань Шри-Кона, куда эти люди согласились доставить его за щедрую плату. Он представился им слугой и посланником Империи Наран и сказал, что его направили говорить с королем Шри-Кона – и то и другое было в целом правдой.

Несмотря на елейный, южанский вид, капитан показался достойным доверия – хотя бы в той же мере, что и любой моряк, – и в любом случае только такого мог позволить себе Амит со своими беспечными расходами. Но теперь надвигалась непогода, стемнело, и мужик, по-видимому, решил, что лучше просто убить своего пассажира и забрать его королевский «подарок», чем рисковать высадкой.

Амит обдумал несколько вариантов лжи или угроз, чтобы спасти себя. Проще всего было бы сказать: мол, я сообщил ваши имена доверенному человеку на Большой земле, и если я не прибуду, вас объявят пиратами.Хорошая идея. Жаль, что я не подумал о ней раньше и что это неправда.

Впрочем, эти мореходы отчасти поклонялись богам Пью – а значит, отказались от своих имен в надежде проскользнуть по волнам незамеченными Роа, богом моря. Такие люди даже воздерживались давать имя собственным кораблям – суеверие, по мнению большинства других моряков, ужасающе глупое. Амит же просто считал его подозрительно удобным для пиратства.

Капитан поднял руку к своим людям, будто успокаивая их. Изобразив улыбку, он склонил голову в сторону Амита в знак «уважения». Казалось, его гнусавый голос отдается эхом в фальшивом носу.

– Нам обязательно плыть до самой гавани, Аба? Плоского пляжа достаточно, да?

Тонги всегда называли своих старших «Аба», но, исходя от дубленого морского пса вроде этого капитана, обращение лишь напомнило Амиту, какой он старый хрыч.

– Король-Чародей ждет меня вечером, – сказал он и понадеялся, это сошло за их язык, – если позже, то боюсь… начнут искать, понимаешь? Король шибко расстроится.

Пират почтительно кивнул, вроде бы понимая, но его елейная улыбка не коснулась глаз. Он сложил вместе ладони и отвесил поклон от плеч, как монах.

– Почти на месте, Аба.