Цитаты из книг автора «Ричард Брэнсон»

двадцати, и мы по-прежнему жили все вместе на Альбион-стрит, 44, а работали в подземной часовне. Я подумал о высокой стоимости грампластинок и о людях, которые покупали Student, и мне показалась интересной идея дать рекламу о продаже дешевых пластинок, рассылаемых по почте. Сказано — сделано, и первое объявление о торговле пластинками по почте появилось в свежем выпуске Student. В отсутствие Ника это было обречено на неудачу, но предложение дешевых пластинок вызвало шквал запросов, и у нас появилось больше наличных денег. Для торговли по почтовым заказам мы решили выйти под другим названием. Оно должно было останавливать на себе взгляд, не быть похожим на других и не обращаться только к студентам. Мы сидели кружком в нашей подземной часовне, стараясь придумать что-нибудь подходящее. Slipped Disc24 было одним из самых удачных. Какое-то время мы забавлялись с ним, пока одна из девушек не склонилась вперед: — Есть идея, — сказала она. — Как насчет «Девственница»? Мы же абсолютные девственники в бизнесе.

много времени на слушание музыки и много денег на покупку записей. У нас постоянно был включен проигрыватель, и каждый стремился купить последний альбом The Rolling Stones, Боба Дилана или Джефферсон Эйрплейн в тот день, когда он был выпущен в свет. Музыка вызывала огромный интерес: она была политической, анархической, она воплощала мечту молодого поколения изменить мир. Заметил я и то, что люди, никогда не мечтавшие потратить 40 шиллингов на еду, не стали бы сомневаться, купить или нет новейший альбом Боба Дилана за те же деньги. Чем непостижимее были альбомы, тем они дороже стоили и больше ценились. До этого момента деньги меня интересовали только с точки зрения обеспечения успешного продвижения журнала Student и финансирования студенческого консультативного центра, но внезапно мне открылась потрясающая возможность для развития бизнеса. Когда я услышал, что, несмотря на правительственную отмену «Соглашения о поддержке розничных цен», ни один магазин не предлагает грампластинки со скидками, я начал думать о создании нового бизнеса по их распространению. Количество людей, работавших над Student, выросло

избегать. С тех самых пор я всегда пытаюсь уйти от разногласий и прошу кого-нибудь другого поработать палачом. Признаю, что это слабость, но я просто не способен с этим справиться. Ник был моим лучшим другом, и я очень надеялся, что он им и останется. Приехав в следующий раз в Шэмли Грин, я зашел навестить Ника и обнаружил его уплетающим один из пудингов, приготовленных мамой. Я сел рядом, и вместе мы быстро прикончили его. Ник отвечал за распространение журнала, и у него это хорошо получалось. Мне ужасно его не хватало. До Ника журнал распространялся от случая к случаю, и пачки Student отправлялись добровольцам в школы и университеты. Больше года просуществовал журнал без Ника, мы выпустили еще четыре номера. Когда Ник сообщил, что он кандидат на выборах в университете Суссекса, я воспользовался принтерами Student, чтобы отпечатать для него дешевые предвыборные плакаты. Ник победил на выборах, но позже был дисквалифицирован за привлечение сторонних средств для поддержки своей кампании. Я заметил, что всех, кто заходил к нам поболтать или поработать, объединяло одно

Ник выглядел потрясенным. — Не думаю, что тебе следует здесь оставаться, — продолжал я. — Ты пытаешься погубить меня и весь проект. Думаю, мы должны оставаться друзьями, но тебе не следует работать здесь. До сих пор не знаю, как смог выговорить эти слова без краски смущения или дрожи в голосе. Ник смотрел себе под ноги. — Прости меня, Рики, — сказал он. — Мне просто казалось, что так мы лучше организуем себя… — он замолчал. — И ты прости меня, Ник, — я скрестил руки на груди и прямо посмотрел на него. — Давай встретимся в Шэмли Грин, но Student — это моя жизнь. Ник уехал в тот же день. Я сказал всем, что мы не сошлись во мнениях о том, как следует организовать работу журнала, и что каждый волен сделать то, что хочет: либо уйти, либо продолжать работать. Все решили остаться. Жизнь в подземной часовне пошла своим чередом, но уже без Ника. Это был первый в моей жизни настоящий разлад. Но даже страдая, я знал, что должен выяснить все начистоту. Ненавижу критиковать людей, которые со мной работают, и

Кроме всего прочего, идея Student принадлежала мне и Джонни. Мы начали работать над ним в Стоу и вопреки всему сумели его издать. Я знал, ради чего затеял этот журнал, и считал, что все счастливы в нем работать. Мы все получали одинаковую зарплату, но поскольку изначально я был редактором и издателем, то и должен был принимать решения. Я оглянулся на работающих людей. Все намеренно склонили головы над столами. Удивившись, как много людей против меня, я положил приказ в карман. Когда вернулся Ник, я встал. — Не выйдешь со мной перекинуться парой слов? — спросил я. Я решил выпутаться из этой тяжелой ситуации. Если Нику уже удалось заручиться поддержкой остальных десяти человек, будет трудно остановить их. Но если они еще не приняли решение, нужно вбить клин между Ником и остальными и убрать его. Я должен был отставить нашу дружбу в сторону и решить эту сложную задачу. — Ник, — сказал я, пока мы шли вниз по улице, — несколько людей подошли ко мне и сказали, что им не нравится то, что ты задумал. Им не нравится твой план, но они боятся сказать об этом тебе в лицо.

Это судебное дело научило меня одному: хотя я молод, ношу джинсы и у меня очень мало денег, не надо бояться притязаний полиции или влиятельных кругов. Особенно, если есть хороший адвокат. Однажды в 1970 году я вернулся к своему письменному столу и обнаружил, что за ним недавно сидел Ник. По ошибке он забыл черновик приказа, который писал для сотрудников редакции. Это был план избавиться от меня как от издателя и редактора, взять редакционное и финансовое управление журналом на себя и превратить его в кооператив. Я стал бы просто членом команды, и каждый в равной степени мог бы определять направление журнала. Я был в шоке: Ник, ближайший друг,

Мы прочесывали округу в поисках нового пристанища, которое можно было бы снять. Лучшая идея была высказана его преподобием Катбертом Скоттом. Ему нравилась работа нашего консультативного центра, и он предложил воспользоваться помещением подземной часовни церкви святого Джона, находившейся за Бейсуотер-роуд, причем совершенно бесплатно. Я положил старую мраморную плиту поверх двух надгробий — это был мой стол, остальные тоже нашли себе места. Мы настолько обаяли инженера местной почты, что он подсоединил наши телефоны, не заставив ждать положенные три месяца. Спустя некоторое время никто из нас не обращал внимания на то, что мы работаем при тусклом свете в подземной часовне, окруженные мраморными ликами и надгробиями.

Жизнь в нашем полуподвале была чем-то вроде всеобъемлющего восхитительного хаоса, в котором я с тех самых пор преуспевал и преуспеваю. У нас никогда не было денег, мы были невероятно заняты, но мы были командой, связанной тесными узами. Работа вместе была удовольствием, потому что то, чем мы занимались, было важно и, наконец, потому что было потрясающе интересно. Вскоре журналисты из национальных газет стали приходить, чтобы взять у меня интервью и выяснить, чем вызвана такая шумиха вокруг нас. Мы разработали хитроумный план, чтобы произвести впечатление. Я садился за стол с телефоном у локтя.

Несмотря на эти усилия, было ясно, что Student не окупается. Я начал думать о путях развития журнала, о других направлениях использования его имени. Почему бы не организовать ассоциацию, туристическую компанию и агентство по недвижимости, которые бы назывались Student? Я совершенно не считал это концом проекта, в котором слово «студент» обозначало журнал и было именем существительным. Я воспринимал его как прилагательное, которое могло обозначать целый ряд сервисных служб, объединенных под одним названием, — то есть слово, за которым люди могли бы узнавать определенные ключевые ценности. В контексте 1970-х годов сами слова «студент», «студенческий», содержавшиеся в названии журнала или чего угодно, изначально обеспечивали успех на рынке. Student был гибкой концепцией, и я хотел исследовать эту гибкость, чтобы посмотреть, как далеко можно продвинуть эту идею и куда она может привести. В этом отношении я держался несколько особняком от своих друзей, сконцентрировавших свое внимание только на журнале и студенческой политике, которую они хотели отражать.

Даже теперь, готовясь давать интервью или выступать с речью, я испытываю то же беспокойство и вынужден преодолевать такую же робость. Если я говорю о предмете, о котором что-то знаю или к которому питаю определенные чувства, то могу делать это достаточно свободно. Но если меня просят поговорить о чем-то, что я знаю очень мало, я начинаю испытывать невероятный дискомфорт — и это заметно. Пришлось смириться с мыслью, что я никогда не буду иметь тех отточенных постоянных ответов на все случаи жизни, какие есть у политиков. Я стараюсь не бороться со своими паузами во время выступлений и неспособностью выдать идеальный ответ. Вместо этого я просто пытаюсь отвечать правдиво; и если, чтобы сформулировать ответ, требуется некоторое время, я надеюсь, что у людей будет больше доверия к медленному ответу с запинками, чем к быстрому и бойкому.