Наверху на капоте было жарко, но мне вовсе не казалось, что я занимаюсь каким-то тяжелым трудом. Чем больше мне хотелось что-то делать, тем меньше это называлось работой.
Две тысячи лет назад, пять тысяч – у них не нашлось бы слова для воображения, а вера – это было лучшее, что Мессии могли придумать для весьма торжественно настроенной кучки последователей, жаждавших святости.
и все равно не заставишь их заинтересоваться, представляешь?
Когда он говорил все это, он выглядел самым одиноким человеком на земле. Ему не нужны были ни еда, ни кров, ни деньги, ни слава. Он умирал от необходимости сказать то, что он знает, и никому не было интересно выслушать это.
Разве я говорил, что не хочу этого? Я это им позволил. Мне это нравилось. Во всех нас есть что-то от плохого актера, иначе мы бы никогда не стали Мастерами
труднодоступному – к тому, что несет в себе величайшую из всех сил, а также радость и наслаждение, равных которым не бывает. Ибо тогда ты сможешь начать восходящее движение – то самое, которым дается постижение сущности любви и доброты.
А что бы вы сделали, – сказал Учитель, – если бы Бог заговорил с каждым из вас и прямо сказал вам: «Я повелеваю, чтобы ты был счастлив в мире, пока ты жив!» Что бы вы сделали тогда?»