Я переползла в новый год со старыми долгами и пороками. Жизнь моя ушла, с одной стороны, на вежливость, с другой – на «бородинские сражения» и еще просто на мелкотравчатые разговоры; внимание к тому, что мне не нужно, скучно, изнурительно. Хорошо, что попадаются еще лица, которые считают меня (прощу себе самохвальство, но это некоторый штрих, вносящий все же бодрящий элемент в тоскливую атмосферу) человеком, заинтересованным в истине и готовым сражаться за нее.

Слышала фразу: «Мой сын женился на девушке с двумя детьми, которую он знал не один десяток лет».

11 января

Явился Сережа и прошелся шквалом по научно-литературному истеблишменту на Президиуме у историков, текст отдал мне. Ищу его. Выступал в ЦДЖ со своими стихами. Два стихотворения и перевод из Клоделя хороши, а несколько других, мне кажется, – не без искусной риторики. За столом в президиуме сидели три седовласых литератора и еще Искандер и Битов, общей слабостью которых оказалось стихописание, года, выходит, не к суровой прозе клонят.

На передачу в «Итогах» на ТВ Сережа заметил: «“Радонеж” считает, что я отрицаю законную власть патриарха». На конференции его спросили: «Вы сказали, что наше время не годится для патетики. А что для него годится?» – «Трезвость».

5 марта (мамин день)

Моя вина перед ней неискупима, главное неисправима.

Тем временем – неожиданно! – обо мне пока поступают одни приятности: после выступления по радио «София» у Сережи Николаева, чудный, чистый человек, слушатели требуют, чтобы я выступала с серией передач, а ведь они у меня не могут быть популярными – всё про идеологию толкую.

Б. Парамонов своей статьей в «Литгазете» «Рената Гальцева – немецкая девушка» вызвал вторую волну звонков ко мне (после его предыдущей статьи – «Наши новые христианки»), многие на него негодуют. А ведь он оказался, в данном, редком случае, совершенно правдивым человеком. Да, я из того, какого-то архивного, времени.

Жизнь мою тоже испортил жилищный вопрос, а точнее, земельный (приобретение «дачи» для потомков). Как банально и, главное, – ненужно.

Кеносис нарастает: нет часов, нет очков, исписаны ручки… Для чего эта жалоба? Может быть, для чего-то пригодится…

Под руководством симпатичнейшего журналиста С. Николаева выдержала второе выступление на «Софии», готовилась, тема опять же – о новой идеологии. Время ушло, по-моему, впустую. Утешаться можно только, что кому-то, как и в прошлый раз, было интересно. («Я слушала Вас, и у меня даже сердце зашлось, Вы должны сделать много передач…» – один из отзывов по телефону.) Но нет, вряд ли мое теоретизирование уместно для благочестивой аудитории «Софии».

3 апреля

По программе «Культуры» «Псковский фестиваль» увидела худшее, что можно придумать: Пушкин стал плацдармом для позорнейшего действия – оправдания антикультурного фиглярства: Моцарт-мальчишка пляшет под рок. А словеса, словеса! И присутствующему Непомнящему предстояло, как я понимаю, глядя на всё это, безмолвствовать.

16 апреля

Приглашение от ТВ: «Не хотите ли, не могли ли Вы как живой (и так далее) автор (нарочитая лесть!) принять участие в обсуждении в Госдуме проекта Федерального закона «О высшем Совете по этике и нравственности» в области кинематографии и телевидения»? «Конечно, не хочу, но буду». Пригласила с собой соратников: журналистку Н. Ларину и известную воительницу против «ювени́льной юстиции» И. Медведеву, боролись со страстью и, по откликам присутствующих, с «живостью и увлекательностью» за введение нравственной цензуры, столпом чего был никогда не цитируемый ныне Пушкин зрелых лет: «Ценсура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шаловливых ребят». Думские организаторы обещали выпустить тематический сборник с нашими выступлениями, я послала текст. Читала корректуру. Но плетью обуха не перешибешь. Сборник не вышел.

7 мая

М.М. Новоселов из Ин-та философии, бывший коллега по «Философской энциклопедии», посетовал на одинокую жизнь: «Живу, никого не видя, в замке из слоновой кости…». Я: «Где вы берете кость? А я – в башне из бетона, хожу по улицам, никого не видя и смотрю политические сериалы и шок-токи по ТВ».

Яше Гладкому, упорному атеисту, в спорах о христианстве надо сказать, что лицо «христианской национальности» – парадоксально: «плачем и рыдаем» и «радуемся и веселимся» в одно и то же время.

12 мая

В МГУ на о. С. Булгакове я уже была, теперь там же – на Бердяеве, лучше только тем, что короче.

За последние годы из неуверенных, робких марксоидов повывелись беспардонные марксистские пустомели. Однако долг перед ушедшими требуется исполнять, я вспомнила фразу в ответ на приглашение Ю. Карякина прийти на задуманную им защиту диссертации по Бердяеву: «Должен же кто-то быть со стороны покойного, я приду». И в данном случае я постаралась выполнить свой долг, как я его понимаю, выступив против марксистских интерпретаций моего подзащитного. Однако предприятие это в подобной аудитории оказалось безнадежным донкихотством.

О, как я неинтересна в обществе неинтересных людей!

При советской власти слово «Бог» было заменено словом «Свет», сегодня символ «Свет» стал восприниматься в продвинутых кругах по большей части как атавизм из царства «тоталитарных ценностей». Кто больше кощунствует?

23 мая

На престольном празднике св. Николая Угодника была у о. Алексея Гостева в Жаворонках. Пережила «опыт маленького чуда» (выражение Наташи Трауберг) – почувствовала себя как в Царствии Небесном, где о. Алексей был подобен (и позой, и видом) сошедшему с рафаэлевского «Преображения» Спасителю (прости, Господи!).

29 июня, воскресенье

Редактирование хайдеггеровского сборника в изложении Бибихина. Это все равно, что «из болота тащить бегемота»; Хайдеггер (мое определение) есть «мыльный пузырь величиной с дирижабль». (А вообще, моя жизнь, действительно, ушла на вежливость, и еще – я «в сраженьях изувечен».)

Аверинцев рассказывал об Умберто Эко и его возне вокруг Академии культуры в Париже: суетится, потому что время его проходит; он не любит Сережу, который устроил целый скандал против включения того в Академию. Эко, по амплуа заступничек «за гонимых писателей», коих хочет сделать своей мафией; Сережа даже заявил, что если Эко примут в Академию, то он из нее выйдет. И еще по поводу Теодоракиса, призывающего как раз к расправам над ними, «гонимыми» в России: «Принимать такого в Академию невозможно. Дело это обсценное. Пусть ему, Теодоракису, дадут все на свете музыкальные премии, но в Академию – ни в коем случае». Аверинцеву составила компанию американка с ее непосредственной простотой, сказавшая: «Это будет нехорошо». Сережа тогда решил, что и в случае прохождения Теодоракиса он оттуда тоже выходит, и уже готовил объяснение этого для прессы, и даже подыскивал в уме французского редактора для своего текста. Теодоракиса прокатили.

С грустью поговорили о «Новой Европе», итальянская сторона без согласования с нами, русской редакцией, поместила в журнал воспоминания литературного пакостника Вик. Ерофеева о своей счастливой советской жизни с фотографиями его и Сталина. Мы с Ирой высказали итальянцам свой протест, Сережа тоже выразил свое смущение И. Иловайской. Итальянка Джованна оправдывалась, что она в это время куда-то отлучалась. Апология бредовая: просто невозможно, чтобы всё это некраткое время подготовку материала обдумывал и исполнял корректор. Дело наше с итало-русской, международной «Новой Европой», которое начиналось так бодро и весело, еще с Вадимом Борисовым (который, глядя на исчерканный мной перевод очередного Послания Папы, сказал: «Так Вы, Рената, пожалуй, Папу в люди выведете») движется, видно, под откос. Уж очень много стало разногласий и, в частности, по идейному плюрализму, так не идущему католикам.

4 октября

Сережа, как всегда, пожелал мне то, в чем я прежде всего нуждаюсь.

11 октября, воскресенье

На Ельцина больно смотреть. Бедный Акела! Его съела Россия, которую он освободил.

России нужен был авторитет, и он подходил на эту роль, будучи по натуре национальным вождем, но его погубила беззаветная вера в ненасилие, демократию и либеральные идеалы, которые внушали ему облепившие его наставники – афанасьевы, поповы, старовойтовы, боннер и т.п., твердившие ему свое кредо и угрожавшие в случае неповиновения отлучением от себя. И он ни разу не нарушил своего либерального символа веры, страдая молча, а между тем волна критики его в СМИ в течение 90-х переросла в прямую травлю с двух полярных фронтов, в которых объединились коммунистические тоталитарии и неолиберальные диссиденты. О свирепой враждебности первых, великодушно освобожденных (по амнистии) идеологов прежнего режима, сокрушенного Ельциным, рассуждать нечего. Но нападки на президента со стороны вторых, казалось бы, его единомышленников, становятся понятными, если осознать, что квазилибералы видели будущую страну в качестве одного из рядовых европейских государств, а Ельцин мечтал о возрождении исторической России.

9 декабря

Выступаю на филологическом факультете МГУ «Кое-что новое о Пушкине», на чем настаивал Саша Богучава, мой приятель и сотрудник кафедры, требуя моей публичности. Народу была уйма, толпились в дверях. Любезно представлял меня В.Б. Катаев «как знаменитость». На дискуссии обнаружилось, что во всех департаментах России одно и то же, прежнее, – в роли руководства везде гапочки (Марлен Павлович Гапочка, зам. Директора ИНИОН – мой неотлучный цензор), да и потверже его. Бывший (!) зав. кафедрой В.Б. Кулешов – это такой камень, который можно сдвинуть с его прошлого начальственного места только в окончательное небытие. Между прочим, он начал свой отклик на доклад с того, что: 1) особенно нового открытия в моем докладе он не увидел; 2) так никто никогда не думал, и закончил тем, что 3) пожелал двигаться по этому пути дальше – к новым открытиям.

Саша Богучава сказал, что он своим присутствием все испортил, ибо заморозил уста аспирантам. (Вот, по-советски, какая сила у него до сих пор. А ведь уже не зав!) Я не растерялась, указав на истоки его затверженного в течение десятилетий материализма в отношении Пушкина. Саша пришел в энтузиазм от этого моего отпора как освободительного ветра для студентов. Студенты и аспиранты заверяли меня, что глубоко прониклись моей аргументацией в защиту Пушкина–философа. Один восклицал: «Вы правы во всем. Да не слушайте вы его!», т.е. Кулешова. Подошли и взрослые поблагодарить, среди них один худенький, совсем пожилой человек сказал совершенно неожиданную, незабвенную (пусть и совсем незаслуженную) для меня вещь, которую утаить не могу: «За всю мою жизнь я не слышал такого умного слова». Это был единственно сохранившийся на кафедре «буржуазный спец», профессор древнерусской литературы Н.И. Либан, «исключительная личность» (сказал Саша).

29 или 30 декабря

Явился Аверинцев, звонил вечером измученным голосом. И сказал трогательные слова: «Как ты?»… сказал, что просто хотел услышать мой голос. Ему заказали статью «Образ Христа в православии». Он написал, но «они» посчитали это сложным и просили упростить (дикий Запад!). Возвращаясь к Швеции: самые ужасные годы для европейской культуры были 60-е. Еще бы!

На его вопрос о нашей сегодняшней культурной сцене и политической жизни рассказала о событиях 20-летней афганской войны, ветераны которой собираются на могилах погибших, пьют из бумажных стаканчиков водку со словами «Ты (имярек) герой, тебе вечная слава», гордятся выполнением приказа, тайного убийства Амина, бывшего союзника. За повиновение таким приказам в Нюрнберге судили. Пропаганда этой войны идет под знаменем исполнения «интернационального долга».

Лужков рекламирует нашего Деда Мороза в пику «какому-то Санта-Клаусу» (т.е. самому популярному в русском народе святому угоднику Николаю). И всё-таки любопытнее всего – политика, она разнообразна, остальное – культура, впавшая в деструктивную лихорадку.

А на вопрос о себе я попросила Сережу: напиши на моем камне, что под ним лежит другой лежачий камень.

Сережа чувствует себя сравнительно ничего, но замучен переделками текстов. Не любит переиначивать свой иностранный текст в русский (и наоборот): что написано для «дикого Запада», не подходит для стреляных русских воробьев.

30 декабря

На пороге Нового года, как полагается, была в бане, парной. Можно создавать еще одну киноленту и в то же время физиологический очерк «С легким паром». Я подняла бунт против строгой казарменной организации подачи пара, позволяющей входить в парную в редкие минуты и только по команде. Самозваная надзирательница, преграждающая путь в парной отсек, кургузая и подвыпившая дама по имени Элеонора, с ругательствами накинулась на меня, желающую переступить порог парной, а другая, почему-то в шубе и шляпе, кидается ко мне, обернутой в простыню, с уговорами не обращать внимание на Элеонору, поскольку она этого не заслуживает, льстиво восклицая, какая я обаятельная и привлекательная. Тут еще одна подбежала; «Да, да!». Все перепились, не иначе. Я посмотрела на себя в большое зеркало и поняла всю комичность сцены и похвал, а потом торжественно объявила аудитории (что, наверное, было еще комичнее и несообразнее, но для меня тогда было непреодолимо): «Я никогда не буду терпеть оскорбления, подчиняться казарменным порядкам, находиться в блатном обществе, слушая ругательства. Если бы вы, – обратилась я к толпе распарившихся дам, – отказались применять и терпеть этот язык, то уже очистился бы клочок жизненного пространства» и т.д. Женщина в шубе и шляпе снова меня стала славословить как нежное неземное создание и, желая меня смягчить, восклицала: «Но знайте, что Элеонора читает стихи. А я люблю Мандельштама. Простите ее!»; Элеонора, вбегая в мыльное отделение: «Дамочка, пойдемте, я вам сделала пар!».

Поразительно, чем можно выдвинуться в толпе – стоит только в позе власть имущего предпринять какое-либо «революционное» выступление, непонятное и психологически странное остальным. А вообще, за последние годы страшно понизился уровень парной.

1999

1 января

Празднования и поздравления, и всюду металлорок. Он сводит с ума не одними децибелами, но и ритмом, который не только отупляющ, но соматически разрушителен. Это маршеобразный ритм, настраивающий на агрессивную атаку. Олег Чухонцев обо всем сразу: это не соревновательная идеология, а главари группы захвата.

Просто так встретилось в записках: Бердяев Булгакову: «А что, Аделаида (Герцык) была сегодня очень софийна?».

3 января

Вечером звонил Аверинцев, еще раз поздравил с Новым годом: «Чтобы твоя воля все препятствия побеждала». (В другой раз сказал: «Чтобы ты так же крепко держала меч в своей руке».) Еще раз вспомнил анекдот о различии между немцами и австрийцами, только один австриец теперь – пиво, а два – вальс, а в другом варианте было – «психоаналитик и пациент», а трех по-прежнему не бывает, потому что тут примешивается кто-нибудь из инородцев.

И еще Сережа рассказал анекдот из тех любимых, что сравнивают ментальность двух наций: как в конце 1-й Мировой войны в окопе два офицера, прусак и австриец, обсуждали положение вещей, когда все трещало по швам; прусак, подкручивая ус, говорит: «положение серьезно, но не безвыходно». Австрияк отвечает: «положение безвыходно, но несерьезно». «Тебе не кажется, что наступает конец света, ведь мой свет – это Европа. Америка кончилась, срам! Ирак бомбят, хорошо это или плохо, но это серьезно. И в этот момент вся Америка занята Моникой Левински. Если бы коммуниствующие пацифисты устраивали демарши, это было бы еще ничего. А тут сочетание похабства с реликтами худшего ханжеского пуританизма. На этом фоне как велик Саддам Хусейн!». Тут я заметила о парадоксальной ситуации Клинтона: нас, весь мир, уверяют, что все дело в юридической стороне, а именно, в нарушении клятвы на Конституции, присягая которой, он дал слово не врать. Что ж, проступок ужасный. Но для установления факта самого служебного романа обличители публично погрузились в раскапывание и извлечение на свет интимных подробностей прелюбодеяния, на фоне чего нравственная сторона дела скрылась из виду. Сережа с этим сразу согласился.

Мы опять возвращаемся к Ираку: «В настроениях иракцев есть то, что я не могу не уважать. И если этого не понимать, то это еще одно свидетельство безумства. Фукуяма поразил меня не рассуждениями о конце истории, а тем, что объяснял российские события не экономическими, а оскорбительными мотивировками. (Я вспомнила, что Аристотель делил все мотивировки на: 1) разумные, 2) оскорбительные и 3) вожделительные. Выбирайте, которые тут главные.) Мир сейчас довольно сильно рассердился на Америку за Ирак. Вся Европа, кроме Германии, чувствует себя слабой, на задворках».

«А что делается с исламом? Ислам кротким не был никогда. Однако террором занимались исламисты, и их презирали в исламском же мире, а теперь умма молчит. С раввином я пререкался на Святой земле, но с мусульманством знаком по рассказам родителей, которые во время войны укрывались в Средней Азии, откуда мои главные познания. Вряд ли те склонны к пререканиям».