Глава 2

Ловушка захлопнулась.

Коннор ушел больше двух часов назад. Духота в допросной за это время стала невыносимой. Кондиционер один раз ожил, зашелестел пластинами, но тут же отключился. Перед лампой медленно кружилась пыль, падая, как горящие обломки сбитого самолёта. В горле пересохло, под рубашкой между лопатками шевелилась капля пота.

Фрэнк отодрал от листа клочок бумаги и положил его на стол. Там уже валялись сотни обрывков: отдельными скомканными бумажками, кучками по три-четыре штуки и целыми рядами. Свободного места на столешнице почти не осталось. Последний измятый кусок лежал в кулаке. Фрэнк разорвал его пополам, бросил на стол и откинулся на стуле. Вытянул затёкшие ноги, скрестил лодыжки. Посмотрел на разложенные клочки, повернулся к двери.

Пятьдесят минут назад в комнату вошёл Филипп Шелдон. В по-адвокатски лощеном темно-зеленом костюме и плотном облаке дорогого парфюма. Лучший друг отца. Второй по счету в его записной книжке.

Первым значился мэр.

Шелдон положил на стол кожаный угольно-черный кейс. Расстегнул пиджак, сел на пластиковый стул. На костистом, бронзовом лице с глубокими заломами вокруг рта не промелькнуло ни одной эмоции. Даже когда цепкий взгляд карих глаз остановился на разбитом ухе, Фрэнк услышал сдержанное:

– Я пришлю медика зафиксировать побои. Шею тебе тоже исполосовали здесь?

– Филипп. – Фрэнк повысил голос. – Я попал в аварию. Сбил человека.

Шелдон сцепил холеные пальцы в замок. Пристроил их на кейсе, посмотрел внимательней, чем в первый раз.

– Давай будем откровенными. Заключение паталогоанатома оставляет мне немного места для маневра. Кевин Байо умер после наезда автомобиля. Я буду давить на то, что он выскочил на скоростное шоссе. На неосвещенный участок дороги, в темной одежде. Ты не превышал лимит скорости, не принимал алкоголь и наркотики. Но этот человек был в наручниках. И ему чуть не отрезали язык.

– Если вы думаете, что я участвовал в пытках – откажитесь от этого дела.

– Нельзя быть таким бескомпромиссным, Фрэнк. Сколько лет я тебя знаю? Десять? Пятнадцать? Я вел семейные дела твоего отца до самой его смерти. И я представить себе не мог, что однажды мне придется сидеть в допросной и отмазывать от обвинений в убийстве его сына. Это мой ответ на вопрос, верю я тебе или нет.

Фрэнк перевел взгляд на потолок, куда не доставал слепящий свет лампы. Там роились тени. Черные, смазанные, как чьи-то искаженные лица. Фрэнк растер веки кончиками пальцев и снова посмотрел на Шелдона.

– Одной веры мало даже для вас.

Шелдон потрогал замок кейса, но так его и не открыл.

– Вот что, Фрэнк. Я поговорю с Ларсоном. Если он согласится выступить с защитительной речью в суде…

– Не согласится. У нас с ним слегка натянутые отношения после одного случая.

– Кстати, о твоём отстранении. Тут один мужлан со званием детектива полчаса лил мне в уши настоящую ересь.

– Этот детектив сказал вам правду.

Шелдон покачал головой:

–Значит, ты лишился значка за агрессивное поведение и превышение служебных полномочий? Понимаешь, что это значит в сегодняшнем свете?

– Да.

– Скажу честно: у копов есть все основания, чтобы обвинить тебя в убийстве Кевина Байо. Если не появятся опровергающие улики, тебе предъявят обвинение в течение следующих двенадцати часов. У тебя есть человек в полиции, к которому ты можешь обратиться за помощью? Тот, кто готов неофициально поискать доказательства твоей невиновности?

– Нет.

– За пять лет ты так и обзавелся друзьями среди коллег?

Фрэнк отрицательно качнул головой.

– Значит, вместо полезных связей у тебя есть только твоя идиотская прямолинейность?

– Кто-то стоял там, в темноте. Перед тем, как толкнул Кевина Байо под машину. Но я не могу доказать, что на шоссе был ещё один человек, кроме жертвы и меня.

Шелдон подхватил кейс за ручку. Встал, глядя сверху вниз.

– Я прижму копов за рукоприкладство. Это все, что я могу сейчас для тебя сделать.

– Конечно. – ровным голосом сказал Фрэнк. Черные тени теперь плавали перед глазами. И больше не исчезали.

Шелдон положил руку поверх плеча Фрэнка, сжал и убрал пальцы.

Он ушел спустя десять минут после своего визита.

Духота ощущалась все острее. Воздух превратился в горячий кисель, который застревал в горле. Дышать было тяжело, как сквозь тряпку, прижатую к носу. Фрэнк потрогал ворот рубашки и расстегнул ещё одну пуговицу. Легче не стало. Засохшая кровь на шее стянула кожу туже удавки. Фрэнк растёр царапину костяшкой пальца и повернулся к двухстороннему зеркалу. Лицо в отражении ему не понравилось: в глазах появился лихорадочный блеск, под нижними веками проступили лиловые синяки, виски и лоб блестели от мелких бисерин пота.

Если он хотел выбраться из допросной, делать это нужно было прямо сейчас.

Фрэнк встал. Наклонился к лампе, схватился за патрон, провернул его против часовой стрелки. Запахло горелым: раскалённое стекло обожгло пальцы. Лампа погасла. В комнате остался включен потолочный спот, но Фрэнк знал: хоть тени и стали гуще, сам он по-прежнему хорошо виден тому, кто стоит за двухсторонним экраном.

Размахнувшись, Фрэнк разбил выкрученную лампочку об угол стола.

Осколки зазвенели, как тревожная сигнализация. Фрэнк отшвырнул ламповый цоколь, сел на стул и стал ждать.

Дверь распахнулась через несколько секунд. Коннор быстро оценивал происходящее. И ещё быстрее принимал решения.

Когда он шел к столу, Фрэнк слышал хруст – стекло лопалось под рифлеными подошвами, как крабьи панцири. Потом Коннор остановился, а треск так и не затих. Фрэнк заглянул под стол: Коннор стоял неподвижно. Скрипели его челюсти, размеренно пережевывая что-то во рту.

– Извините, – ровным голосом сказал Фрэнк. – Мне не хватило материала для реконструкции места преступления. Сложно работать, когда под рукой только отчёт об аутопсии.

Коннор недоверчиво посмотрел на разбросанные клочки бумаги. Седые волоски на его макушке поднялись дыбом и оголили блестящую малиновую лысину. Но прищуренные глаза остались спокойными, как у старой змеи, которую заставил выползти на свет топот кроличьих лап.

– Скучаешь? – спросил Коннор. – Эти стекляшки – поганый способ развлечься. Используй свои зубы – я помогу разложить их на столе по порядку, от передних к коренным.

– Мне нужны снимки с места аварии.

– Снимков не будет. Дорожные камеры на Арлирок-пик зафиксировали твою скорость за три минуты до того, как ты появился на сорок первом шоссе. Назовешь ее сам или тебе помочь?

– Сто десять километров в час – столько разрешено на шоссе.

– Ты выжал почти сто одиннадцать. Превысил скорость.

– Вы издеваетесь?

– Сейчас я обмениваюсь с тобой любезностями, как коп с копом. Когда я закончу, светской болтовни у нас больше не будет. В твоих анализах обнаружили гидроксизин. Содержание низкое: наверное, ты проглотил миорелаксант утром. Но это не имеет никакого значения. Ты сам понимаешь, что такая мелочь, как превышение скорости, пусть и минимальное, и намек на вещество, снижающее реакцию – отягчающие обстоятельства. Сколько бы ты не пялился на фотографии кишков Байо, свалить аварию на несчастный случай не получится.

– Это был не несчастный случай.

Коннор улыбнулся и наклонился вперёд. Его палец лег на воротник Фрэнка и стал бережно соскребать с ткани засохшую кровь.

– Это убийство. Грубое и грязное – как раз для такого копа, как ты. – сказал он, понизив голос до бархатного шёпота. – Я обвиню тебя в расправе над Байо. Держать ручонки при себе ты никогда не умел. Контролировать эмоции – тоже. В участке все помнят, как ты врезал жетоном по физиономии шефу полиции. Разве кого-то удивит, что ты проломил череп какому-то уроду? Срыв для психопата – обычное дело. Особенно, когда не помогают колеса, которые ты жрешь, чтобы не визжать и не брызгать слюнями, как вздорная сучка.

Фрэнк улыбнулся. Положил локти на столешницу и наклонился к Коннору.

– Сейчас у меня с собой нет жетона. Можете расслабиться.

Коннор лениво сплюнул на стол. Комок розовой жвачки шлепнулся в обрывки бумаги. Коннор придавил его пальцем к клочку и подтолкнул вперед.

– Драть бумажки, когда нервничаешь – плохой способ успокоиться. – сказал он. – Любопытно, неприятные ассоциации у тебя вызывают тесные помещения или мужик вроде меня?

– Не понимаю, о чем вы.

Коннор нагнул голову к самому лицу Фрэнка.

– Давай вспомним историю, которая случилась с тобой неподалеку от сорок первого шоссе пару лет назад. В прошлый раз ты так и не захотел ей со мной поделиться. Я прошерстил полицейские файлы. Все сочные подробности в отчётах опустили, но у меня полный порядок с фантазией. Особенно, когда речь идёт о Тайте. Высокий уровень преступности, уличные банды, ночные поджоги. Один придурковатый детектив сунулся в это змеиное гнездо. Говорят, увидел яркий свет и решил, что началась вечеринка в его честь. Но так болтают те, кто не знает, что у этого копа есть брат. Оторва, каких ещё поискать. В ту ночь он позвонил и попросил забрать его из Тайты. Клялся, что заблудился, возвращаясь с тусовки. Коп надеялся решить дела по-семейному. Оставил напарника дрыхнуть в патрульной машине, а сам отправился на поиски непутевого братца. Только тот был не один. Он привел с собой толпу отморозков. Пару дней назад коп арестовал его приятеля из квартала. Братцу это не понравилось. Так что вместо родственных чувств копа ждали большие претензии.

– У меня нет брата. – сказал Фрэнк.

– Твой кузен Колин не в счёт?

– Колин скончался от передозировки больше года назад.

– Неважно. Я вытащил на свет эту историю по другой причине. Твой ублюдок-брат, как две капли воды похож на Кевина Байо.

– Простите?

– Байо выглядит, как твой брат. Ты поэтому его переехал? Не мог забыть Тайту?

– Я никогда не работал в Тайте.

– Значит, это произошло в Гонге? В квартале, хуже ада? Любопытно, что оружие там есть у каждого сопляка. Но отморозки, которые оказали тебя горячий прием, были безоружны. Они знали, что тебя можно брать голыми руками.

Фрэнк сжал зубы. В голове застучала кровь, но он заставил себя дышать ровно.

– Гонг – не худший район в городе, но я не стал бы пачкать ботинки об его тротуар.

– Потому что стоял на коленях? В полицейских отчётах сказано, что ты не пытался применить оружие. Не хотел стрелять в братца-подонка? Или просто принял за пушки то, что разбухло в штанах у тех парней?

Фрэнк стиснул челюсти сильнее.

Коннор сочувственно улыбнулся:

– Так обидно. Ты стелился под уродов, которые забыли дома кастеты. А твой брат стоял рядом и пускал слюни на то, как тебя имеют три скота.

Кулак Фрэнка вылетел навстречу Коннору. Костяшки пальцев вмялись в челюсть – и Фрэнк понял, что поддался на провокацию. Он отдернул руку, но было слишком поздно: голова Коннора качнулась, запрокинувшись вверх. Раздался смех – удовлетворенный хохоток, похожий на лай гиены. Коннор выпрямился, потыкал пальцем в рот, проверяя, целы ли зубы. Снова хохотнул. Потом ударил – резко, с замахом профессионального боксера. Кулак врезался Фрэнку в глаз, раскроив бровь. Мир вокруг взорвался и потерял четкость. Что-то хрустнуло, но Фрэнк так и не понял, что это было: кость или лопнувшая склера. Коннор ухватил его за воротник и бросил затылком на стол. Лампа взвизгнула, закачавшись над головой. Рука Коннора поднялась и снова обрушилась вниз.

Фрэнк дернулся, но рот уже наполнился кровью. Коннор бил точными короткими тычками – лёжа на спине, от них сложно было увернуться. Фрэнк нащупал ногой пластиковое сиденье стула и оттолкнулся, перекатившись на бок. Между лопаток тут же ударило что-то тяжёлое, потом это же тяжёлое хлестнуло правую руку. Фрэнк перевернулся обратно на спину.

Над ним стоял лазурнорубашчатый. В руке у него дрожала телескопическая дубинка – он выставил ее перед собой, как щит. В дверь допросной втискивался угреватый здоровяк в выгоревшей полицейской форме. Коннор поднимал за спинку стул, замахиваясь им над плечом.

Фрэнк успел подумать, что пластиковая мебель – так себе выбор, если хочешь по-настоящему сильно кому-то врезать.

А потом стул полетел ему в голову и впечатался в скулу. Фрэнк упал, опрокинувшись на лопатки, а рядом с глухим стуком приземлилась отломанная спинка.

Пластиковые стулья явно недооценивали.

По лицу потекла вязкая струя. Фрэнк вытер кровь запястьем и отпихнул от себя обломки. Челюсть пульсировала, в голове звенело. Голоса Коннора и угреватого полицейского превратились в искаженный гул. Фрэнк видел, как открываются и закрываются рты, но слова разобрал только, когда Коннор присел рядом на корточки и проорал, наклонившись к самому полу:

– Когда падаешь, надо расслабляться, Флеминг. Я тридцать лет подставляю рожу козлам, набрасывающимся на меня во время допроса. За все это время у меня появились шрамы только на правом кулаке: иногда в ответ я бью слишком сильно. Самозащита для копа при исполнении – это ведь как ещё один патрон в обойме. Можно вынести мозги агрессивному ублюдку на законных основаниях.

Фрэнк приподнялся на локтях. В грудь ткнулся кончик дубинки – лазурнорубашчатый дерганым движением вскинул руку. Он стоял позади Коннора, уверенно расставив ноги и отклонив корпус назад. Впечатление портила только трясущаяся дубинка. Она стучала об пуговицу на рубашке Фрэнка, как зуб.

Клац-клац.

Фрэнк мизинцем отвёл дубинку в сторону.

– Вы ошиблись насчёт Байо, Коннор. Он не похож на моего кузена. Ничего общего. История, которую вы рассказали, не имеет ко мне никакого отношения. Детектива, сунувшегося в Гонг, звали Джек Бейс. И струсил он из-за того, что так и не научился твердо держать оружие в руке.

– Ублюдок!

Дубинка дернулась, взмыла вверх, а потом резко обрушилась вниз.

Наступила темнота.

Ему приходилось просыпаться где попало. Однажды это был мотель на побережье в Солус-порт – в богом забытом местечке на границе с округом Оэн. Дюны там подступали к самому океану. Простыни и дешёвый ковер в номере скрипели от песка. Он лежал на полу, а под затылком у него растекалась теплая лужа. Он старался о ней не думать. Смотрел на пулевое отверстие в зеркале над кроватью. Рядом на коленях ползала мать, собирая полотенцем кровь. В полумраке он видел ее неестественно расширенные зрачки – глаза наркоманки, только что принявшей дозу. Она не поворачивалась в его сторону. Даже когда он начал медленно отодвигаться к двери, чтобы выбраться из номера, ее интересовали только грязные пятна. Он боялся, что до нее наконец дойдет, откуда они берутся. Подсунул под затылок ладонь и прижал рану. Боль была такой острой, что он выдохнул – слишком громко. На него уставился пустой взгляд – точно такой же, как несколько минут назад, когда он зашёл в номер пожелать ей спокойной ночи. В ее руке в тот раз был взведенный револьвер. Сейчас она тоже тянулась к оружию.

Он встал. Повернулся спиной к матери и двинулся к выходу, не обращая внимания на поднятое дуло. Перешагнул через порог и услышал шарканье. Мать снова оттирала полы.

Тогда ему было тринадцать. Прошло ещё тринадцать лет, а паршивых мест, в которых он приходил в себя, существенно прибавилось.

Как-то он очнулся на дне залива Блик. По телу скользили водоросли и рыбьи плавники. Вокруг стояла абсолютная темнота. Сначала он решил, что ослеп. Потом почувствовал, как ресницы задевают за что-то мягкое, каждый раз, когда он моргает. Вокруг головы было что-то плотно обмотано – не то тряпка, не то мешок. Он попытался содрать с себя ткань, но не мог. Лёгкие горели от нехватки кислорода. Он боролся с тряпкой, царапая себе лицо, а жжение в груди становилось нестерпимым. Тогда он рефлекторно сделал вдох и захлебнулся. В ушах застучало, далёкое свечение на поверхности воды качнулось и померкло. Несколько долгих секунд он ещё барахтался, пытаясь вынырнуть, а потом отключился – надолго, пока длилась кома.

Сегодня ему удалось отделаться сравнительно легко. Когда он очнулся, под лопатками был холодный бетонный пол. В маленьком окошке у потолка виднелись тусклые звёзды.

Он пошевелился и вскинул вверх левую руку, чтобы посмотреть время.

Часы исчезли с запястья.

На ботинках не было шнурков, ремень пропал, карманы брюк оказались вывернуты наизнанку, ширинка расстёгнута.

Он стиснул зубы. Возможно, все было хуже, чем он себе представлял.

Перекатившись через плечо, Фрэнк сел. Застегнул брюки, потом ощупал голову. Там, куда попала дубинка, вспухла шишка. Волосы смягчили удар, но когда он трогал ушиб, то почти не почувствовал собственное прикосновение. К трем парализованным пальцам добавился ещё один.

Он заставил себя не думать об этом и повернулся к решетчатой двери камеры.

В коридоре горела единственная лампочка. Она моргала, как свихнувшийся маяк. Дергающийся свет вызывал тошноту. По стенам прыгали тени, то сползая на пол, то взбираясь к потолку. Фрэнк не сразу рассмотрел, что между прутьями решетки что-то есть. Пришлось встать, чтобы предмет оказался на уровне глаз. Это были фотографии. На первой в гримасе агонии застыло увеличенное лицо Кевина Байо. Кровь из уголков рта дотекла до середины щек, и казалось, что он смеётся. На второй скалился бледный, бритый наголо мужчина.

Лазурнорубашчатый, конечно, тоже веселился, когда цеплял фото на решетку. Фрэнк представил, как он роется в архивах двухлетней давности. Всматривается в снимки подозреваемых, водит пальцем по страницам нераскрытых дел. Ищет то, что Фрэнк пытался забыть.

Лицо Колина Флеминга.

Байо действительно был на него похож. Может, старше, но если сделать скидку на время, которое прошло с тех пор, то разница казалась не слишком большой. Два разных человека выглядели почти одинаково.

Фрэнк выдернул фотографию Байо из-за прутьев. Повернул, чтобы свет падал на бумагу. Фотографию сделали немного снизу и под небольшим углом. Расширенные зрачки нацелились вверх, словно пытались что-то рассмотреть над собой перед смертью. Роговица успела помутнеть – очевидно, криминалисты фотографировали тело в то время, когда Фрэнк трясся в патрульном автомобиле на пути в участок. Расколотый висок заполнила свернувшаяся кровь, розовый обломок кости торчал над раной. Почерневший язык вывалился изо рта, лоскуты срезанной плоти прилипли к подбородку. Бейс явно постарался найти кадр, на котором увечья смотрелись максимально эффектно. Это могло заставить убийцу нервничать. Но Фрэнк, рассматривая фотографию, чувствовал мрачное удовлетворение. Он получил, что хотел: лицо и рану на виске крупным планом. Ради этого стоило даже стерпеть удар дубинкой в голову. Год назад нейрохирурги по частям собрали череп из осколков костей. Теперь, после полученной встряски, Фрэнка заметно мутило, но это можно было списать на духоту и едкий запах, стоявший в воздухе. Фрэнк поискал глазами источник вони. Стены глянцево отсвечивали в темноте. Кто-то недавно покрасил их, и сквозь непросохшую краску проступал нижний, более темный слой.

Фрэнк снова перевел взгляд на фотографию. Рассмотрел рану. Края кожи вокруг нее как будто разрубили в трёх направлениях. Такой след мог остаться от удара чем-то тяжёлым, с прямой гранью.

Пистолет с массивной рукоятью вполне бы подошёл.

Фрэнк почувствовал облегчение, что сдал табельный "зиг" шефу полиции Джереми Ларсону еще четыре месяца назад. Если бы оружие не лежало сейчас под замком в сейфе полицейского участка, Коннор связал бы пистолет с убийством. Но радость тут же сменилась злостью. Фрэнк обыскал место аварии, пока ждал приезда "скорой помощи". Заглянул в кюветы по обеим сторонам дороги, прошел до поворота на девятую магистраль. И все время ощущал, как спину щекочут капли пота. Убийца прятался где-то в темноте. Может, выжидал, когда безоружный придурок, прущий по равнине, подойдёт ближе. Достаточно, чтобы пустить пулю ему в затылок.

В памяти всплыли слова Коннора: кроме тебя и мертвеца на дороге никого не было. Никаких следов другого человека, только вопящие сверчки.