6 мая 1917 года

Бумага, найденная в маминой сумке, пахнет лавандой. Сижу на кровати, а за окном снова идёт снег – хоть уже май.

«Дорогая тётя Ольга», – начинаю. Перо дрожит. Пишу обо всём, чего больше нет: о саде, о наших собаках, о солнечных днях. Словно выдумываю лучшую версию мира.

В конце добавляю:

«Всё спокойно. Мы вместе. Бог нас хранит.»

Не пишу, что нас охраняет армия – её больше нет.

Не пишу, что нас охраняют часовые – они не охраняют, только смотрят.

Воск на печати растёкся по краям, как слеза.

Думаю, это письмо никогда не уйдёт, но всё равно кладу его в коробку с чётками.

Может быть, когда-нибудь кто-то его найдёт – и поверит, что оно было написано из надежды.

8 мая 1917 года

Часовые сменились. Новые – тише. Не ругаются, но и «добрый день» не говорят.

Один из них, Андрей, имеет руки, не похожие на солдатские – чистые, почти застенчивые.

Когда думает, что я не вижу, смотрит в окно на Алексея и улыбается.

Сегодня он незаметно протянул мне маленький кусочек бумаги:

«Для письма, если нужно.»

На другой стороне уже было написано старым чернилом:

«Мария, прости.»

Я не знаю, кто такая Мария, но понимаю, что значит это прости.

Храню этот клочок бумаги в книге, между страницами, что шуршат, как сухие листья.

Кажется, каждое письмо в мире носит в себе это слово – просто не всегда видно сразу.

10 мая 1917 года

Мама пишет королеве Виктории. Её перо движется медленно, осторожно, словно каждая строка должна стать молитвой.

Она пишет о болезни Алексея, о погоде, о вере. Не упоминает страх.

Когда заканчивает, говорит:

– Письма похожи на молитвы: их отправляешь и ждёшь. Ответ может не прийти сразу.

Я шепчу:

– А если не придёт никогда?

Она улыбается и отвечает:

– Тогда пишешь снова.

И целует меня в лоб.

Позже, оставшись одна, я открываю свой блокнот и записываю:

«Молчание, может быть, самая долгая форма ответа.»

14 мая 1917 года

Сегодня Алексей смеялся. Лепил фигурки из хлеба – собаку, птицу и ангела.

– Этот ангел будет нас хранить, если мы вдруг разлучимся, – сказал он.

Сказал без грусти, как ребёнок, который верит в чудо.

Мама посмотрела на него так, словно видела в последний раз, но с улыбкой, чтобы не напугать.

После полудня я писала Елизавете, нашей бывшей гувернантке:

«Помните, как вы учили нас читать Пушкина? Вы говорили, что у каждого слова есть цвет. Здесь все слова перламутровые, как снег, когда тает. Одни – голубые от холода, другие – серые, как дым.»

Потом я писала о вещах, которых теперь быть не должно: об освещении во дворце, о наших собаках, о запахе роз на подушках.

Бумага стала тяжёлой, словно у каждого предложения – своя могила.

Когда я отложила перо, чернила расплылись крестом.

17 мая 1917 года

Нам позволили выйти во двор.

Впервые за долгое время мои ноги коснулись земли – не досок, не ковра, а настоящей земли. Мягкой, холодной, живой.

Ветер принёс запах сосен и дыма. На мгновение я забыла, где мы.

Ольга несла книгу, Мария помогала Алексею идти, а отец смотрел на нас из окна.

Когда мы вернулись, он сказал:

– Берегите этот запах. Это – Россия.

И я действительно запомнила его – запах земли после снега и ощущение, что мы всё ещё дышим тем же воздухом, что и те, кто не в плену.

20 мая 1917 года

Мама сегодня не вставала.

Говорит, ей холодно, хотя в комнате тепло.

Она держала икону в руках – крепко, будто держала нас.

Татьяна читала молитвы, Ольга принесла свечу.

А я сидела у окна и смотрела на снежинки, возвращающиеся, как будто не знают, что уже весна.

Я писала письмо Распутину. Знаю, что его больше нет, но всё же писала:

«Вы говорили, что всё пройдёт сквозь огонь и воду. Теперь мы – между. Во льду.»

Когда закончила, не подписала. Бессмысленно. Он уже знает.

22 мая 1917 года

Нам разрешили посылать одно письмо в месяц. Часовые открывают их, читают вслух, перед нами – будто хотят доказать, что ничего святого не существует.

Письмо Татьяны вернули. Сказали: «Слишком много Бога.»

Она тихо спросила:

– А слишком много печали – бывает?

Они не ответили.

В ту ночь мама долго сидела у окна и сказала:

– Когда Бог молчит, это не наказание. Это ответ, который мы ещё не научились читать.

С тех пор в каждое письмо я вкладываю пустой лист.

Может быть, это место для того ответа.

25 мая 1917 года

Отец иногда пишет в свой дневник, но никому его не показывает.

Слышу только, как скрипит перо.

Когда спрашиваю, о чём он пишет, отвечает:

– О том, как тишина тяжелее шума.

Иногда я вспоминаю дни, когда гремели фанфары, когда толпы кричали его имя.

Теперь крики превратились в молчание.

Но в этом молчании есть что-то умиротворённое.

Будто мир пытается родиться заново – только без нас.

28 мая 1917 года

Сегодня ночью мне снился бал. Свет, музыка, цветы. Платье из тюля. Смех.

Когда я обернулась, я танцевала одна. Остальные исчезли, а пол был изо льда.

Меня разбудил шум ветра – тот же ритм, тот же тон.

Может быть, мир помнит то, что люди забывают.

После обеда отец читал из Евангелия.

Голос его был спокоен:

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся.»

И я подумала:

Может быть, слёзы – это путь, по которому возвращаешься к себе.

30 мая 1917 года

Письма накапливаются – в коробке, под подушкой, между книгами.

Некоторые закончены, другие – нет.

Иногда я только начинаю и бросаю.

Не знаю, кому пишу – миру, будущему, Богу.

В одном написано:

«Если кто-нибудь найдёт эти строки, пусть знает – мы были. И мы старались остаться людьми.»

3 июня 1917 года

Андрей принёс мне маленькую тетрадь и сказал:

– Для вас, княжна. Чтобы не забыли писать.

Я поблагодарила.

На первой странице написала:

«Они думают, что охраняют нас, но это мы храним их – от забвения.»

Потом закрыла тетрадь и спрятала под кровать.

Знаю, однажды всё это может исчезнуть.

Но у слов есть свои дороги:

даже если их никто не прочтёт, они всё равно где-то останутся произнесёнными.

7 июня 1917 года

Мамино письмо в Англию вернулось.

На конверте печать: «Нечитаемо.»

Она не открыла, только поцеловала и положила между книг.

Отец сказал:

– Письма, которые не доходят, – самые верные.

И тогда я впервые подумала,

что, может быть, и мы становимся верными —

потому что нас уже никто не слышит.

10 июня 1917 года

День был тихий.

Солнце странным образом падало прямо в нашу комнату,

и какое-то время казалось, что ничего не случилось.

Алексей спал, мама держала его за руку.

Татьяна вязала, Ольга читала.

Всё выглядело как обычная жизнь.

Потом часовой хлопнул дверью – и всё распалось.

Я села и начала писать.

Не чтобы убежать – чтобы сохранить.

Написала:

«Письма без ответа – как молитвы без слов.

И то, и другое ждёт,

и в ожидании становится вечностью.»

12 июня 1917 года

На столе – груда бумаг, разных по цвету и запаху.

Каждый лист хранит то, чего я не смогла сказать.

Одно письмо заканчивается фразой:

«Зима вернулась, но мы всё ещё вместе.»

Другое:

«Иногда мне кажется, что Бог читает по-русски.»

Третье:

«Если когда-нибудь пройдёшь мимо нашего дома, не смотри на окна – смотри на свет за ними.»

Вечером, когда ветер шелестит в кронах,

мне чудится, что я слышу голоса издалека —

будто все эти письма, неотправленные,

летят над рекой и шепчут миру, что мы всё ещё есть.

15 июня 1917 года

Сегодня я не писала.

Только читала старые письма.

Некоторые пахнут духами,

некоторые измяты,

а некоторые окрашены кровью чернил,

что растеклись, когда я плакала.

Понимаю – важны не имена и не адреса.

Важна тишина между строками.

В этой тишине есть всё: страх, любовь, надежда.

И, может быть, где-то – ответ.

«Потому что даже если никто не пишет в ответ,

мир всё равно дышит.

Нужно лишь уметь слушать.»

На столе перед нами – раскрытые письма. Бумага пахнет воском и остывшим чаем, слегка влажная от дыхания лампы. Чернила мерцают в жёлтом свете, будто живые.

Мама сидит прямо, почти недвижимо, – как будто само равновесие дома держится на её осанке. Каждое движение её руки осторожно, размеренно; каждое слово, выведенное пером, похоже на молитву, сказанную в полголоса. Когда она делает паузу, я слышу только снег – тихий, упрямый снег, что всё ещё падает за окном.

Снег в Царском Селе иной – не как в детстве, когда мы выбегали на улицу, ловя хлопья ладонями, а тонкий, прозрачный, бесконечно вежливый, будто знает, что больше никто не смотрит на него с радостью.

– Я писала тётушке Виктории, – говорит мама, откладывая перо. – Но не знаю, дойдёт ли письмо.

Отец, усталый, но по-прежнему собранный, поднимает глаза от своих бумаг. Его взгляд мягкий, усталый, с оттенком тепла, что остаётся только у тех, кто больше не ждёт прощения.

– Может, не дойдёт, Саша, – произносит он тихо. – Но Бог читает даже то, что люди не могут получить.

Мама улыбается. Её улыбка – как тёплый отблеск свечи на льде.

– Писать, – говорит она, – это то же, что молиться. Только на другом языке.

Я сижу у окна и наблюдаю, как снежинки цепляются за стекло. На каждой – свой узор, хрупкий, как карта мира, которого уже нет.

Сёстры за другим столом: Ольга пишет стихи, Татьяна аккуратно выводит даты в дневнике, Мария рисует розы, розы без запаха, розы без стеблей – просто чтобы помнить их форму. Мы все делаем то же, что раньше, но теперь каждое слово стало тяжёлым, как камень: будто каждую букву нужно нести на спине.

Иногда мне кажется, что я слышу шаги почтальона. Скрип снега, щелчок двери – и сердце невольно замирает.