– Спасал одного мужика, и он заехал мне локтем.

Джунипер наморщила веснушчатый носик:

– Разве так можно?

– От страха многие творят необъяснимые вещи. Лучше скажи, кто пытает маму Бахом в субботу утром?

– Это был Стравинский.

Она приподняла брови и посмотрела на меня точно так же, как несколько минут назад смотрела ее мать. Хотя Джун удочерили, кое-что явно передалось ей от Кэролайн.

– Это из «Весны священной». Даже если мне нельзя ходить на занятия, смотреть-то балет можно, – заявила она, скрестив руки на груди. – Дурацкие запреты.

– Она мама и имеет право устанавливать запреты.

Хотя Джунипер была права. Смысла в запрете Кэролайн заниматься балетом было столько же, сколько в родительских наказаниях для нас с Гэвином в детстве: запрет выходить из дома скрашивало наличие пожарной лестницы за окном нашей комнаты. Однако родителем тут был не я, так что я сменил тему.

– Ты писала дяде Гэвину?

Джун присела на барный стул у кухонного острова.

– Нет. У меня же вроде как нет телефона. – Она сдержала улыбку и изобразила невинный взгляд.

– Можно подумать, Гэвин не в курсе!

Я отодвинул бананы и выгрузил из пакетов запрещенку. Учитывая, что Кэролайн постоянно пропадает в кафе, мы решили, что телефон Джунипер необходим. К тому же обычно племянницу подвозил Гэвин, даже если не хотел встречаться со мной или Кэролайн.

Карие глаза Джунипер загорелись.

– Печеньки! – Она прижала упаковку к груди. – Ты лучше всех!

– Угу.

Я потрепал ее по волосам и убрал оставшиеся снеки в шкафчик, спрятав их за миксером, которым Кэролайн никогда не пользовалась. Поставляя сахар племяннице, я оставался никудышным братом, зато становился офигенным дядей, и меня это устраивало.

Джунипер разорвала фольгу и отправила в рот половинку клубничного печенья.

– Дядя Хадсон?

– А?

Я бросил сложенные пакеты в стопку на холодильнике, прислонился к кухонному шкафу цвета медового дуба и приготовился обороняться.

– Ты мне поможешь, если я найду способ переубедить маму и разрешить мне заниматься балетом?

Джун отломила крохотный кусочек второго печенья. Она явно что-то задумала.

– Нет, – покачал головой я.

Она нахмурилась:

– Но если бы способ нашелся, ты бы мне помог? До начала учебного года меньше двух недель.

– Если это положит конец бесконечным спорам, я за. Если можно заставить маму передумать, я помогу.

Легко обещать, зная, что ничего не выйдет. Кэролайн скорее разрешит Джунипер набить татуировку, чем запишет ее в балетную школу.

– Поклянись на мизинчиках!

Она протянула мне руку, выставив мизинец. Мы переплели мизинцы, исполнив священный ритуал.

– Клянусь.

Она улыбнулась, и на ее левой щеке появилась ямочка. По спине пробежал холодок.

– Понимаешь… – Джун отправила в рот крохотный кусочек печенья и принялась жевать. – По-моему, она не балет ненавидит, а балерин.

– Логично, – кивнул я.

– Потому что всю жизнь обслуживает в кафе богатеньких туристов.

Она проглотила еще один глазированный кусочек.

– Вроде того.

Я повернулся к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком.

– А ты не думала пойти на чечетку? Или джазовые танцы?

– Зато ты не ненавидишь балерин, – перебила она, проигнорировав мою попытку сменить тему.

Я налил нам по стакану сока и убрал кувшин.

– Все так.

Сердце пронзила боль. Наверняка можно было как-то избежать этого разговора. Я залпом выпил полстакана, будто сок мог смыть воспоминания, неотступно преследующие меня с возвращения в Хэйвен-Коув.

– Потому что любил балерину, – прошептала Джун.

Желудок сжался, и я чуть не выплюнул содержимое стакана обратно. Я с трудом проглотил сок, чтобы не забрызгать кухню.

– Что, прости?

Стакан звякнул о стол.

– Ты любил Алессандру Руссо, – заявила Джун. Она бросалась словом «любовь», как камушками в море. Сам я подростком ни за что не осмелился бы произнести это слово вслух. – Ну или она тебе сильно нравилась.

Какого черта? Я опешил. Из-за десятилетней племянницы я потерял дар речи. Откуда она… Кэролайн не знала: она бы всех на уши поставила. Даже мама с папой не догадывались. Только Гэвин знал, как я проводил лето те два года подряд.

Я его прибью.

– А значит, она не была ни избалованной, ни претенциозной, – продолжила Джун, раздувая ноздри, словно почуяла запах победы.

Вообще-то Алли как раз была избалованной и претенциозной, но одновременно и не была. В ней сходились противоречия: эгоцентричная, но самоотверженная по отношению к сестрам, избалованная, но добрая, целеустремленная, но сомневающаяся, открытая книга эмоций на сцене и неразрешимая головоломка за ее пределами.

По крайней мере, такой она была в семнадцать лет.

– И даже если вы с ней просто дружили, вряд ли она была злюкой, – продолжила Джун, сложив руки на коленях. – А это значит, если бы мама встретилась и поговорила с ней, она бы увидела, что и я могу стать такой же.

Она задумчиво вздохнула и устремила на меня большие карие глаза, словно прицеливаясь:

– Ты когда-нибудь видел, как она танцует? Она такая красивая и грациозная. Одна из самых молодых ведущих балерин в истории труппы. Она… безупречна.

Это правда. Алли была создана для сцены. Для сцены ее и растили.

Надо взять себя в руки и пресечь этот разговор.

– Послушай, Джун. Не знаю, что тебе наговорил дядя Гэвин, но…

– Не отнекивайся!

Она соскользнула с табурета, сунула руку в задний карман джинсов и хлопнула ладонью по столешнице. На столе осталась лежать фотография.

Я взглянул на поляроид, и сердце пронзила стрела. Я уже много лет не видел этот снимок. Мы с Алли стояли у входа на фестиваль «Классика в Хэйвен-Коув». Я приобнимаю ее за плечи, у нее в руках букет роз, который я купил в продуктовом по дороге на конкурс. С тех пор прошло десять лет, но я отчетливо помнил этот миг: Лина отвлекала миссис Руссо, чтобы Гэвин успел нас сфотографировать.

Зря мы тогда радовались. В тот момент я действительно верил, что между нами все возможно. Но всего через несколько часов мир рухнул.

– Ты рылась в моих коробках на чердаке!

Это был не вопрос. Она подтолкнула ко мне фотографию.

– Они просто там лежали. В смысле, ты вернулся много лет назад, но так и не забрал их к себе домой. – Джун замолчала, опустив глаза, и прошептала: – Да, я рылась в твоих коробках.

– Это все равно что прочесть личный дневник. Ты вмешалась в мою личную жизнь.

Что еще она нашла?

– Понимаю. – Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, и подняла глаза. – И мне жаль. Наверно.

– Наверно?!

Мои брови взлетели.

– Ну же, дядя Хадсон! – Она пододвинула фотографию на край стола, но я ни за что бы к ней не притронулся. – Ты встречался с одной из самых известных танцовщиц в мире! Мы могли бы пойти к ней домой и попросить ее поговорить с мамой…

Я поднял палец:

– Во-первых, я с ней не встречался. – Она была моим лучшим другом, и от этого мой поступок казался еще непростительнее. – Во-вторых, если у Руссо здесь летний дом, это еще не значит, что она сейчас в городе. И в-третьих, уж поверь, я последний человек на свете, которого она хотела бы видеть.

Знакомое чувство вины усилилось и грозило вовсе меня поглотить.

– Она здесь уже целую неделю! – Джун спрыгнула со стула и схватила со стола ключи от моего пикапа. – В январе она получила травму и приехала восстанавливаться.

У меня округлились глаза. Алли здесь уже неделю?

– А ты откуда знаешь?

Стоп. В январе?

Джунипер уставилась на меня как на идиота.

– Из «Секондз», – сказала она. – У них с сестрой там аккаунт.

– У тебя есть «Секондз»? – Я прищурился и понизил голос. – А я-то думал, там возрастные ограничения!

– Я тебя умоляю, – закатила глаза Джун. – Мне пришлось добавить себе аж три года, чтобы зарегистрироваться.

Я моргнул. Вот почему я совершенно не готов стать отцом. Черт, как только Кэролайн узнает, до свидания все преимущества быть дядей.

– Поехали, – настаивала Джун. – Далеко она живет? Минут пять на машине?

– Четыре, – пробормотал я. Нет, я не поеду к Алли, ни за что на свете.

– Даже лучше!

Джунипер сунула мне ключи. Я покачал головой и сказал то самое слово, которое после смерти Шона поклялся никогда не произносить:

– Нет.

– Ты же поклялся на мизинчиках! – Она потрясла ключами и умоляюще посмотрела на меня, решительно поджав губы. – Ты же говорил, что никогда не нарушишь клятву на мизинчиках…

Да гори оно все огнем.

Ради клятвы на мизинчиках можно и потерпеть неудобства. Я поднял палец:

– При одном условии. Если Алессандры не окажется на месте, ты положишь эту фотографию туда, где взяла, и мы к этому больше никогда не вернемся.

Пожалуйста, боже, пусть ее не будет дома!

– Договорились, – кивнула Джун и сняла с крючка рюкзак.

Черт. А как же…

– А в «Секондз» случайно не писали, кто еще из Руссо приехал?

Если там ее мать…

– Только Энн и Алессандра. А что?

Она закинула рюкзак на плечи. Раз она знала имя Энн, значит, провела целое расследование.

Неужели я и правда выброшу на ветер десять лет выдержки? Встречусь лицом к лицу с самым большим сожалением за всю свою жизнь?

Джунипер смотрела на меня снизу вверх со всей надеждой и доверием, какие только вмещало ее тельце.

Так и быть. Я готов пойти на это ради Джун.

– Давай скорее с этим покончим.

Через шесть минут мой грузовичок свернул с прибрежного шоссе вдоль бухты, в честь которой назвали город, и оказался на длинной гравийной дорожке, которой я сторонился с самого возвращения. Дом Руссо. «Дом», впрочем, не совсем подходящее название для поместья с семью спальнями, большим гаражом, пятью гектарами земли в самом престижном районе, у пляжа и с пирсом в лучшей точке побережья, который каким-то образом выдержал два последних северо-восточных шторма, обрушившихся на наш городок.

И, будь оно все проклято, дом выглядел точно так же, каким я видел его в последний раз. Тогда я тайком забрался по увитой розами решетке в комнату Алли на втором этаже. Стены были все так же выкрашены серо-голубой краской, а карнизы – белой, на качелях на веранде лежали все те же узорчатые подушки. Воспоминания поразили меня предательским хуком справа.

Натянувшись, как струна, я припарковал машину перед круговой верандой, решив не сворачивать на дорожку к гаражу. Если бы я не любил Джунипер так сильно и не дорожил бы ее непоколебимой верой в то, что я всегда держу слово – что хоть кто-нибудь в этом мире держит слово, – я бы тут же убрался отсюда.

Джунипер вышла из пикапа и взбежала на веранду. На спине подпрыгивал фиолетовый рюкзак. Кстати, а рюкзак-то для чего? Она же не собралась сюда переезжать?

Я выключил зажигание, положил ключ в карман и вылез из пикапа, готовый увидеть на пороге миссис Руссо, которая прогонит меня прочь с угрозами и оскорблениями.

Джунипер позвонила в дверь. Я одолел четыре ступеньки крыльца. Впервые мне было все равно, скрипнут ли они у меня под ногами. Я подошел и встал рядом с Джун; та постучалась. Ладони вспотели, пульс участился. Содержимое желудка рвалось наружу.

Я будто вернулся в свои семнадцать лет, когда старался быть галантным и провожал Алли до двери. И в восемнадцать, когда ее потерял. В мои планы не входило возвращаться на порог ее дома, и это застало меня врасплох. А ведь я был готов всегда и ко всему.

Скажем прямо, это самый безбашенный поступок в моей жизни.

Я сосчитал до тридцати и вздохнул с облегчением, которое притупило укол разочарования.

– Ее здесь нет.

– Не может быть!

Джун снова нажала кнопку звонка.

– А вдруг в «Секондз» что-то напутали? Она уже много лет сюда не возвращалась, Джун, – тихо сказал я.

Она бросила на меня взгляд, в котором смешались отчаяние и паника, и резко развернулась.

– Она должна быть здесь! – крикнула Джунипер через плечо, перепрыгнула через ступеньки и кинулась за дом.

Да она прикалывается.

– Джун!

Я настиг ее в считаные секунды у той самой увитой розами решетки, из-за которой у меня на руках остались два шрама.

– Нельзя вторгаться к людям в дом.

– А может, она на заднем дворе, – сказала Джунипер и устремилась дальше. – Давай просто посмотрим, пожалуйста. Я должна с ней встретиться. Просто обязана!

Она прямо-таки умоляла, и ее глаза лишали меня воли почище криптонита.

Не день, а дурдом какой-то. Я колебался. Мне было не впервой тайком пробираться на этот задний двор. Кроме того, в это время дня Алли обычно занималась в студии. Студия располагалась у входной двери, так что она услышала бы звонок. А значит, ее точно нет дома, что бы там ни писали в этом проклятом приложении.

– Хорошо, – согласился я. По крайней мере, так мы положим конец этому безумию.

Джунипер заулыбалась.

– Кстати, а как вы с ней познакомились? – спросила она, когда мы обогнули дом и очутились у заднего крыльца, на крыше которого я провел бессчетные часы, любуясь звездами вместе с Алли. – Непохоже, что у вас была одна компания.

– Я оказался в нужном месте в нужное время, – сказал я второй раз за сегодня.

– А почему вы больше не дружите?

Джун заморгала и прикрыла глаза рукой, когда мы шагнули из тени на солнечный задний двор. Ухоженный газон резко заканчивался у обрыва, а к пляжу и пирсу вели деревянные мостки.

– Все… сложно, – тихо ответил я.

Окинув взглядом двор с бассейном и пышным цветущим садом, я обнаружил, что и тут никого нет.

– Ты сделал какую-то глупость? – прищурилась Джун.

В споре, о котором она даже не догадывалась, она приняла сторону Алли. И пошла к лестнице в скале. Мне оставалось лишь следовать за ней.

– Мама говорит, это дядя Гэвин склонен творить глупости, а ты у нас всегда поступаешь правильно.

А вот это больно.

– Проклятие того, кто оказывается в нужном месте в нужное время, заключается в том, что иногда поступить правильно нельзя.

Мы добрались до ступенек. Я развернул бейсболку «Брюинз» козырьком вперед, чтобы закрыться от солнца. Перед нами открылся пляж. Я пробежал взглядом вдоль линии пирса и остановился на фигуре в волнах чуть поодаль.

– Но в этом же нет никакого смысла, – возразила Джунипер.

– Да, знаю.

Я подался вперед; все исчезло, кроме этого силуэта в океане. Фигура скрылась в волнах, и я принялся считать про себя, а между тем Джун читала мне лекцию о тонкостях отношений с девочками.

Когда я досчитал до сорока девяти, фигура всплыла, но тут же снова ушла под воду.

Почему-то сомнений не возникло – это Алли.

И она тонула.