Художественные художники

Минас полгода назад начал писать рассказы. Он дизайнер, но теперь выкладывает истории в фейсбук^[3], копит лайки с комментариями. К сожалению, он пишет хорошо, поэтому у нашей дружбы появился срок годности.

Я стараюсь не читать написанное живыми. Каждый раз, когда беру в руки книгу одного из этих парней, я надеюсь, что она написана плохо. Я искренне надеюсь, что она мне не понравится. Дочитаю, закрою, пойму, что могу лучше. Но иногда понимаю, что не могу. Иногда эти парни с импортными фамилиями пишут слишком хорошо, чтобы я это игнорировал.

Мёртвые писатели – другое дело. Они мертвы, а значит, у меня нет к ним вопросов. С мертвецами всегда проще.

Ради нашей дружбы я, конечно, стараюсь, делаю вид, что поддерживаю Минаса, но вряд ли это прокатывает. Я не слишком хороший актёр, а он слишком хорошо пишет, чтобы не считать мою ложь. Минас же почему-то искренне меня поддерживает. Сейчас он спрашивает, почему я не пишу рассказы в фейсбук.

– Потому что меня там нет.

– И почему тебя там нет?

– Потому что фейсбук для педиков?

– Я вообще по женщинам.

– Потому что я слишком стар для этого дерьма?

– Гис, заебал. В сорок будешь так говорить. Не заслужил пока.

Я и сам знаю, что не заслужил. Просто мне нравится так говорить: «Я слишком стар для этого дерьма» или «Фейсбук для педиков». Просто это удобно, когда у тебя есть предрассудки. Когда я вырасту, я стану тем, кто будет говорить так по любому поводу, и никакой Минас не сможет мне возразить.

Но пока мне нет сорока, придётся подчиниться. Регистрируюсь на фейсбуке. Собираю аудиторию из тридцати старых знакомых и Минаса. Пишу свой первый рассказ и выкладываю.

* * *

Мне было восемь, когда папа свернул шею нашему попугаю. Я держал его в руке, а его голова падала в ту сторону, куда я его наклонял.

Об раковину каплями стучала вода. С улицы было слышно чью-то сигнализацию, и мне хотелось ей подпевать. Я держал попугая в руке и ждал звонка от двоюродной сестры. Армянских братьев и сестёр с детства учат быть армянскими братьями и сёстрами. Одним из правил было: хотя бы раз в день позвонить и узнать, как дела. В восемь лет разговор всегда был таким:

– Алло.

– Алё.

– Привет.

– Привет.

– Как дела?

– Хорошо, а у тебя?

– И у меня.

– Что делаешь?

– Ничего, а ты?

– Тоже ничего. Ну давай, пока.

– Пока.

Каждый день мы с сестрой ничего не делали и чувствовали себя хорошо. Я тогда решил, что сегодня всё будет иначе. Сегодня, кажется, нужно будет ответить, что дела – плохо. Такого прежде не случалось, и я был немного взволнован. Быстро спустился на улицу, закопал птичку. Обломал ветку так, чтобы она стала похожа на маленький крестик, воткнул её в землю и побежал домой. Я лёг на кровать с домашним телефоном на груди, упёрся ногами в стенку и стал ждать звонка. В квартире пахло сигаретами сильнее, чем обычно.

Кеше было четыре, когда папа свернул ему шею. Два года своей жизни Кеша мотал срок с отцом на зоне. Там, в Сибири, папа его и завёл. Наверное, завести животное, живущее в клетке, – это какая-то особая тюремная романтика. Папа не научил его разговаривать, но научил его открывать клетку самостоятельно. И это, видимо, тоже неслучайно.

На нашем журнальном столике стояла ваза с фруктами. Кеша летал по гостиной, орал и срал. Насрал прямо на персики, которые так любил отец. Папа любил персики и никому не позволял срать на них. Поэтому он поймал Кешу и свернул ему шею.

Поэтому он поймал Кешу и отнёс его в клетку на кухне. Оставил его там и пошёл в гостиную. Кеша открыл клетку, как учил папа, и полетел обратно к нам. Когда папа закрывал за собой дверь, Кеша пролетал через дверной проём и не пролетел. Папа его поднял, посмотрел на него недолго и отдал мне. Сказал пойти и закопать где-нибудь.

– Алло.

– Алё.

– Привет.

– Привет.

– Как дела?

– Хорошо, а у тебя?

– Плохо.

– Что делаешь?

– Ничего, а ты?

– Тоже ничего. Ну давай, пока.

– Пока.

* * *

Воздух кажется чище, когда холодный. Ночью шёл мокрый снег, и теперь мне хочется вдыхать глубже. Хочется спать с открытым нараспашку окном. Голову в свежесть, утром холодный нос и нежелание снимать с себя одеяло. Желание ссать. Желание ссать всегда сильнее.

Я просыпаюсь в 10:00, потому что моя дверь находится напротив мусоропровода. Каждый день я слышу, как с грохотом откидывается засаленная крышка, пакет скользит по трубе, крышка с грохотом закрывается. И я просыпаюсь. Вчера я твёрдо решил, что сегодня ей всё скажу. Сегодня, в 17:00, когда она будет отмывать кафель от грязи с моих ботинок.

Покачиваюсь, смотрю на свой обоссанный стульчак. Когда-нибудь его придётся протереть, но пока я слушаю, как шумят вчерашние жидкости. Каждое утро под этот шум я просыпаюсь и вспоминаю, из-за чего не мог заснуть прошлой ночью.

Кажется, я написал рассказ. Кажется, выложил его в фейсбук, и Минас его репостнул. Да, всё так, потому что теперь мне пишет некий Джаха. Захожу на его страницу, разглядываю фотку. Родной город – Ташкент. Место работы – дизайн-студия Артемия Лебедева. Впечатляющий узбек.

Открываю сообщение: «Саргис, привет! Я Джаха! Мне очень понравился твой рассказ про отца и попугая! Я приглашаю вас с Минасом сегодня домой на ужин! Если что, вот адрес: Спиридоновка, 34/1, это на Патриках!»

Когда ночью я писал рассказ, я совсем не ожидал, что с утра на меня наорёт какой-то узбек. Не очень понимаю, как нужно отвечать на такие сообщения, поэтому говорю, что на меня работает узбек по имени Баха, и скидываю фотку паспорта своего работника.

Надо, наверное, объяснить. Я могу пить алкоголь по шестьсот пятьдесят рублей за стакан, потому что почему-то у меня есть свой бизнес по производству армянского чая. Когда я говорю про производство чая, люди называют меня чайным бароном, представляя разгуливающим в широкополой шляпе по своим плантациям на Шри-Ланке. На самом деле в некоем гараже в Подмосковье узбек по имени Баха вручную запихивает в пакеты чай вперемешку с армянскими горными травами и заклеивает пачку на настольном запайщике. Потом этот чай отправляется в восемь оптовых компаний, занимающихся продуктами из Армении, и разъезжается по России. Я в этом процессе почти не участвую.

Поэтому я честно написал узбеку Джахе, что на меня работает узбек Баха. Это такая армянская привычка: сводить людей по национальностям. Когда армяне знакомятся, им важно услышать от человека, есть ли у него другие знакомые армяне. Подумал, что в мире узбеков это работает так же. Джахе мой жест показался странным. Может быть, потому что оказалось, Баха не узбек, а таджик, а может, потому что это в принципе странно. Но откуда мне было знать, как устроен мир узбеков.

И всё же приглашение остаётся в силе. Разговор с соседкой снова переносится, но это не страшно. Я всегда знаю, где и когда её найти. Сегодня я приглашён на званый ужин к Джахе, а это значит, что нужно заглянуть в «Красное и белое», чтобы избежать неловких ситуаций. Ненавижу знакомиться трезвым. Я слишком стар для этого дерьма.

* * *

С мертвецами всегда проще. Когда я пью дома, я громко слушаю музыку. Обычно это какой-нибудь парень, который решил, что будет погибать молодым. Мне так проще. Так не нужно думать, хорошая это музыка или нет. Этот парень давно умер, какие к нему могут быть вопросы.

Я давно закрыл эту тему и решил: мне будет нравиться старый рок. Главное – не щеголять этим, а то знаю я этих типов, которые почему-то гордятся тем, что слушают хорошую музыку, так, будто это они её исполняют. Хуже только те, которые спускаются на самое дно интернета и находят там что-то, что вызывает у них гордость за свою экспедицию. Потом они тычут этим тебе в лицо, мол, смотри, в каких дебрях я побывал и что оттуда принёс. Они даже не понимают, насколько я стар для этого.

Такси подъехало. Абдурахим Шукуров ожидает меня.

По Ленинградке на Тверскую. Я сижу в уютном кресле рядом с Абдурахимом, и мне в спину впивается деревянный массажёр. Моё тело, тонущее в хмеле, тянет ко дну «Восток FM». Там живые восточные парни поют про живых красавиц, поэтому я высовываю голову из окна.

– Насвай будешь, брат?

Засовываю голову обратно и вижу, как Абдурахим пальцем пихает грязно-зелёное месиво себе под губу.

– Правда, что его делают из куриного дерьма?

– Какая разница?

Какая разница. Кажется, мне есть чему поучиться у Абдурахима. Он делает радио громче. Я делаю тише.

– Кто самый крутой в Средней Азии?

– Смысле, брат?

– Ну узбеки, таджики, киргизы. Кто круче?

– Узбеки.

– А ты узбек?

– Таджик, брат.

У Абдурахима точно есть чему поучиться. Я тут подумал, что еду в гости к Джахе, представителю самой крутой национальности в Средней Азии, с пустыми руками.

– У тебя есть ещё пакетик?

– Насвай?

– За сколько дашь?

* * *

Минас уже ждёт меня на Спиридоновке с бутылкой «Баллантайнса». Это я его научил. До встречи со мной он принципиально не пил, потому что не нашёл в этом смысла. Он даже как-то сказал, что ему не нравится вкус алкоголя. Как будто он кому-то нравится. Однажды я уломал его выпить, а он уломал меня писать рассказы в фейсбук. Теперь мы тут, приехали к какому-то узбеку на Патрики с гостинцами.

– Что за Джаха?

– Из студии.

– Вы знакомы?

– Не-а, пару раз пересекались.

– Он правда узбек?

– Да.

– Я думал, они в общагах живут.

Студией сотрудники той самой студии называют дизайн-студию Артемия Лебедева – самую успешную в России. Видимо, поэтому они решили, что имеют право застолбить за собой слово «студия».

Когда я узнал, что Джаха работает там, у меня сложился образ. Через Минаса я познакомился с некоторыми его коллегами. Работники студии – секта. Довольно безобидная, но всё же. Они говорят: «Если человек ставит среднее тире вместо длинного тире, то он мудак». Ещё они говорят: «Если человек пишет "доброго времени суток" вместо "добрый день" или "доброе утро", то он мудак». С последним согласен. Вообще, мне нравится такой подход, но говорят, что он не очень современный.

Теперь всех нужно оценивать с нуля. Начинать знакомство так, будто ты не видишь человека перед собой. Представь, что ты не видишь, как этот парень держит сигарету. Представь, что этот идеальный угол в девяносто градусов между его предплечьем, упёртым в бок, и кистью ни о чём тебе не говорит. Потому что, возможно, не все парни, которые держат сигарету, как престарелые аристократки, – геи^[4]. Возможно. Но скорее всего, большинство из них предпочитают парней.

Геев я совсем не боюсь, и даже на радужный парад вдоль Кремлёвской стены смотрел бы с детским интересом. Дело не в этом. Нужна же какая-то отправная точка, и предрассудки отлично для этого подходят. Хорошо, когда в кармане пакетик насвая для твоего нового знакомого из Средней Азии. Ещё лучше, если этот знакомый оценит твой жест.

Последние полгода я проводил всё своё время на Патриарших. За это время я ни разу не был в этих помпезных домах. Мне всегда представлялось, что они пусты и их хозяева живут где-то на юге Франции, севере Италии, точно не здесь.

Теперь мы заходим в парадную. В парадную, потому что подъезд – это то, что в моём доме в Коптево, а тут стоит зеркало в полный рост и висят портреты неизвестных мне людей. Если это местные жители, то ловить мне здесь нечего. Тяжело выстроить диалог с человеком, который может повесить свой портрет на стену. Минас говорит, что это работы Никиты, соседа Джахи, поэтому мы заходим в лифт. Тут пять этажей и ещё шестой. Чтобы поехать на шестой, нужно вставить ключ в кнопку и повернуть.

Дверь открывает высокий тощий парень, представляется Никитой. Узловатыми длинными пальцами он обхватывает мою ладонь полностью. Мне нравится, как Никита жмёт руку и как держит осанку. Очень достойно. От него вообще сильно разит каким-то достоинством. Я бы решил, что это дворецкий, если б Минас не сказал, что это сосед. Потом решил бы, что этот узбек Джаха слишком до хера себе позволяет.

Никита, как радушный хозяин, приглашает нас на кухню. И квартира обдаёт с порога художественностью. Я уже слышу, как вся эта мебель скрипит. Вижу, как они собирали эту технику по барахолкам. По стенам художественно развешаны иссохшие ветви, а на полу – картины. Они прислонены к стене, и, чтобы посмотреть, нужно перебирать их, как виниловые пластинки в коробке. Кажется, художники никогда не вешают картины на стены.

Хочется проверить туалет. Всегда было интересно увидеть туалет в квартире художников. Большой синий знак автобусной остановки нависает над унитазом, светится по контуру золотыми гирляндами. На полке возле толчка толстая кора дерева, в углублении которой художественно лежат белоснежные рулоны туалетной бумаги. И как мне ссать в таких условиях?

Возвращаюсь на кухню. Джахи там нет. За столом две девушки, и у той, что главная, короткие зелёные волосы уверенно тянутся вверх. Наверное, лесбиянки. Никита со всем своим достоинством представляет нас:

– Это Елизавета, моя троюродная сестра, мы с ней сегодня познакомились, а это…

– Это моя девушка, Катя, – перебила Елизавета.

– …Джаха у себя в комнате с девушкой, сейчас придёт.

Всё это тянет на русское порно. То, которое без бюджета. Две лесбухи, два хача и высокий тощий парень, который, видимо, будет исполнять роль куколда. Джаха в это время у себя в комнате снимает кастинг. Разве что антураж слишком художественный, а в Никите многовато достоинства для куколда. Он откупоривает вино, предлагает налить, но я отказываюсь. Прошу Минаса налить мне вискаря, который он до сих пор греет в руках.

– У вас есть лёд?

– Конечно, Саргис, сейчас прине…

– Я сам. И можно просто – Гис.

Зачем-то открываю не морозильник, а основную камеру. Там заламинированные карточки с пятью именами. Аккуратно приклеены к каждой полочке.

– У вас общага?

– У нас творческая коммуна. Но сейчас три комнаты пустуют, только мы с Джахой.

Я знал, что узбеки живут в общагах. Не знал, правда, что на Патриках есть общаги. Минас мешает нам свой излюбленный коктейль, и теперь мы сидим переглядываемся. Художественная ситуация. Ненавижу эти знакомства, когда приходится придумывать темы для разговоров. Придётся взять всё в свои руки.

– Ну, Лиза, ты, получается, лесбиянка?

В комнату заходит Джаха с девушкой. Бодрый и любезный парень, не считая того, что гостей за него встречал Никита. Бодрые и любезные люди меня настораживают не меньше принципиальных.

– Вы кастинг снимали?

– В смысле?

Джаха делает вид, что не понимает, о чём я. Никита и Минас правда не понимают, о чём я. Минаса я знаю слишком давно, и я в курсе про его принципы на этот счёт. А Никита – в нём, кажется, слишком много достоинства для порнухи. И Лиза говорит:

– Да, я лесбиянка.

– Здорово, впервые вижу лесбиянку вживую.

– И как тебе?

– Нравится причёска, у меня в детстве была такая же, только чёрная.

Немного лесбийского смеха, но ситуация по-прежнему слишком художественная. Мы сидим в кружке. Переглядываемся, как если бы были детьми и наши дружные родители усадили бы нас за стол со словами: «Вы обязательно подружитесь!» Пока что Лиза меня настораживает меньше остальных, но меня пригласил Джаха, поэтому надо проявить к нему интерес.

– Вы давно знакомы со своей девушкой?

– Вчера познакомились.

– Получается, тут все только познакомились?

– Ну, получается, так.

Неловко всем, кроме Никиты. С его лица не сходит улыбка с момента, как мы сюда зашли, и я не могу понять, нравится мне это или нет. Он говорит:

– Мы с Джахой решили приглашать каждую неделю незнакомых людей в гости.

– По какому принципу вы их выбираете?

– Ну, сегодня мы пригласили писателей.

– Лиза, ты пишешь?

– Нет.

– Понятно. А как эти встречи вообще работают?

– Ну мы сидим, ужинаем, пьём вино, а в конце вечера наши гости записывают впечатления в нашу гостевую книгу.

Никита достаёт чёрный ежедневник с надписью «Гостевая книга». Он протягивает его мне, и улыбка по-прежнему не сходит с его лица. Она разве что время от времени меняет свой ненавязчивый посыл. Сейчас – выжидательный.

Ситуация сложилась так, что мне нужно проявить интерес к этой книге. Беру её, листаю. Замечаю краем глаза, что Минас наливает себе третий стакан, и мизинцем пододвигаю свой. В гостевой книге послания соревнуются в остроумии и неизменно кричат на меня восклицательными знаками. Сколько нужно её листать, чтобы было вежливо?

Минас делает глоток, ставит стакан и подтягивается вперёд. Это сигнал, который означает, что он готов стать королём вечеринки, а я могу отложить эту дурацкую книгу. Два стакана. Всего два, Минас. Выгодно пить, когда ты не пьёшь.

– Расскажу историю, как я подделывал паспорта и мы чуть не ограбили банк.

Эту историю Минас пару месяцев назад написал в виде рассказа и дал мне почитать. К сожалению, он написал её хорошо.

– Я пока выйду покурить.

Выхожу в парадную, спускаюсь. Возвращаться не хочется. Закуриваю. Красиво это всё, конечно, не спорю, но, если вернусь, придётся что-то писать в эту книгу. Придётся увидеть, что в неё впишет живой Минас.

Я стараюсь не читать написанное живыми. И в целом с художниками мне тяжело. А эти ребята, они кажутся довольно приятными, Минас вообще мой друг, поэтому, пожалуй, возвращаться не буду.

Из парадной выходит Джаха. Выходит один. Закуривает самокрутку.

– Про кастинг нормально пошутил.

– Я, кстати, не с пустыми руками.

Достаю из кармана пакетик с грязно-зелёным месивом и отдаю Джахе. Ржёт. Всё не так плохо. Может быть, я смогу как-нибудь с ним выпить. Джаха спрашивает, правда ли насвай делают из куриного дерьма. Точно смогу.

– Какая разница? Я пойду. Как-нибудь выпьем. Я тут часто пью, пиши. Только по-братски, поменьше восклицательных знаков.

– Пошёл ты!

* * *

Я тут часто пью. Пью на Патриках, почему-то могу себе позволить. Прохожу к пруду. Женщина-экскурсовод затирает сонным туристам что-то про Булгакова. Булгакова читал – хороший писатель, мёртвый.

Прохожу на Спиридоньевский переулок. Захожу в «Нюд» попить кофе. Тесная кафешка, приходится слушать разговоры людей вокруг. Чаще всего девушек, иногда парней, которые курят, как престарелые аристократки. Собираюсь заказать кофе, но потом кто-то из них говорит:

– В кино и театре ты всегда работаешь с жизнью и смертью. Ты берёшь мёртвый текст и пытаешься его оживить.

Придётся уйти. Мне тяжело с художниками. И вот эти разговоры я с трудом выношу.

Художественные Патрики. Я никогда не был в этих помпезных домах до сегодняшнего дня. Почему-то художники могут позволить себе тут жить. Почему-то я могу позволить себе здесь пить. Поеду домой, посмотрю кино. Хочется посмотреть кино.

Посмотрел «Запах женщины». Там в конце старый слепой ветеран Вьетнама надрывно кричит мне что-то о принципах. Кричит очень убедительно, с восклицательными знаками в нужных местах. Наверное, он знает, что в кино и театре ты всегда работаешь с жизнью и смертью. Ветеран говорит о том, как сложно держаться своих принципов и как важно это делать. Я говорю Минасу: «Может, всё-таки выпьем?» И мы выпиваем. Минас говорит мне: «Может, всё-таки будешь писать рассказы в фейсбук?» И я пишу.