Мир, таким образом, не желает делиться, а мы всё пытаемся действовать «частями», отрезать кусочек – скажем, ради чувственного наслаждения мы отделяем удовольствие от необходимых нравственных предписаний. Человеческая изобретательность издавна бьётся над одной задачей: как отсечь у «сладкого» его «мораль», у «сильного» – его «глубину», у «блистательного» – его «справедливость»; иначе говоря, как разрезать тонко-тонко верхний слой, чтобы там снизу осталась дыра. Как заполучить один конец, не получая другой. Душа говорит: «Ешь», тело жаждет пировать. Душа говорит: «Мужчина и женщина да будут одно плотью и одной душою», а телу мил «один только союз плоти». Душа говорит: «Властвуйте над всем, но во имя добродетели», а тело хочет владеть всем для своих похотей.

Душа стремится с разбегу жить и действовать во всём, быть единственной реальностью, к которой «прилагается всё остальное» – сила, наслаждение, знание, красота. А частный человек хочет быть кем-то заметным, выговорить себе некую частную выгоду, торговаться за пользу, скакать верхом, чтобы «всех перепрыгнуть», наряжаться, чтобы «взорвать» окружающих, есть – лишь чтобы «объедаться», управлять – чтобы «все видели». Люди мечтают о величии, желают должностей, богатства, власти и славы. Они полагают, что «быть великим» значит взять лишь сладкую сторону бытия, отбросив горькую.

Но это расщепление всегда обречено на провал. И доныне ни один прожектёр не преуспел в этом хоть немного. Разделённая вода сливается сзади нашей ладони. Стоит попытаться вырвать удовольствие из предмета, как оно исчезает; выгоду из «выгодного» – так тут же иссякает «прибыль»; силу из «могучего» – сила пропадает. Нельзя брать вещи пополам и получать чувственное благо отдельно, ровно так же, как нельзя получить «внутреннее» без «внешнего» или «свет» без «тени». Гони природу вилами, а она вернётся бегом.

Жизнь обросла неотъемлемыми условиями, от которых упрямцы стараются увернуться. Тот или иной хвастает, что они ему нипочём, что они его не касаются, – но это лишь на словах, а в его душе они живут. Если он и выворачивается в какой-то сфере, они ударят в другой, более уязвимой. Если ему удаётся обмануть форму и обличье, значит, он отверг саму жизнь и бежал от себя, и тогда «воздаяние» превращается для него в «мертвечину». Так очевидны и безнадёжны все попытки изъять «хорошее» без «налога» на него, что, казалось бы, никто бы их не предпринимал, – ведь это безумие. Но увы, заразившись желанием «побунтовать и отделиться», человек поражает и свой ум, так что он перестаёт видеть целостность Бога в каждом явлении, различает только чувственный соблазн, а не видит чувственного вреда. Ему чудится «русалочья голова», но не видно «драконьего хвоста». Он надеется отрезать кусок, который хочет, от того куска, которого не хочет. «О, сколь таинственен Ты, Господи, в безмолвных высях, рассыпая Своею неустанной волей карающую слепоту на тех, чьи желания безудержны!»

Человеческая душа хранит верность этим фактам в живописи притч, историй, законов, пословиц, будничных бесед. Она находит язык в литературе помимо воли автора. Так, греки назвали Зевса «Верховным Разумом», но приписав ему по преданию бесчестные деяния, невольно «компенсировали» разум, связав этому «нехорошему» богу руки. Он становится беспомощным, как король Англии. Прометей знает тайну, которую Зевс вынужден у него выкупать; у Афины своя тайна; свою собственную громовую силу Зевс взять не может: ключи от неё – у Минервы.

«Все боги, кроме меня, не ведают:

Как отпереть те засовы,

За которыми спят его громы».

(Эсхил)

Ясное признание, что во всём действует некий Всеобъемлющий, имеющий нравственную цель. Индийские мифы сходятся к таким же выводам. Кажется, невозможно выдумать сказание, которое бы не было глубоко нравственным. Аврора забыла попросить вечную молодость для любимого, и Тифон стал бессмертен, но состарился. Ахилл не был неуязвим до конца, ведь пятку, за которую его держала Фетида, священные воды не омыли. Зигфрид в «Песни о Нибелунгах» тоже не совсем бессмертен: лист, упавший ему на спину, когда он купался в крови дракона, оставил там смертное пятно. Видимо, всё устроено так. Словно в любую «красивую вольность» фантазии человека, решившего побезумствовать в мире поэзии и освободиться от старых законов, всё равно незаметно прокрадывается это мстительное условие, этот «откат», говорящий, что закон неотменим, что в природе нельзя ничего получить даром, всё приобретается за плату.

Такова древняя доктрина о Немезиде, которая смотрит за вселенной и не даёт безнаказанно совершать зло. Говорили, что Эринии сопровождают Правосудие и если бы солнце сбилось с пути, они наказали бы и его. Поэты рассказывали о некой «тайной связи» каменных стен, железных мечей и кожаных ремней с обидами, нанесёнными владельцам: пояс, который Гектору подарил Аякс, волочил героя за колесницей Ахилла; меч, который Гектор подарил Аяксу, стал тем клинком, на острие которого Аякс пал. Также они описывали, как на Тасосе был поставлен памятник победителю состязаний по имени Феаген; один из его завистников, приходя ночью, пытался опрокинуть статую, ударяя её снова и снова, пока та не рухнула и не раздавила насмерть самого злобного завистника.

В этом голосе притч действительно звучит божественное. Он исходит из глубины мысли, а не из волевого замысла писателя. Лучшее в каждом авторе – то, что не лично его, а идёт из природной сути, а не из избыточных выдумок. То, что, возможно, не сразу обнаружишь, изучая одного творца, но поймёшь, рассмотрев многих, – это и есть общая душа их всех. Мне интересен не столько Фидий, сколько «человек эллинского мира» той ранней эпохи. Хотя для удобства истории мы говорим о Фидии, но при глубоком анализе его имя и личность лишь затрудняют путь к высшей критике. Надо видеть, к чему человек «в целом» тянулся в эту пору, и как вмешивалась воля Фидия, Данте, Шекспира, через которых род людской тогда воплощал свои стремления.

Ещё сильнее эта мысль выражена в пословицах всех народов, которые всегда были «литературой разума» – абсолютной истиной без оговорок. Пословицы, как священные писания каждого народа, – святилища наших интуиций. То, что мир, прикованный к видимым формам, не позволит сказать напрямую, – он без возражений разрешит сказать пословицей. И этот «закон всех законов», отвергаемый с кафедры и в сенате, ежечасно провозглашается на рынках и в мастерских в виде туч пословиц, столь же верных и вездесущих, как птицы и мухи.

«Всё двоится, одно против другого.» – «Око за око», «Зуб за зуб», «Кровь за кровь», «Мера за меру», «Любовь за любовь», «Дай – и тебе дадут», «Тот, кто поит других, сам напьётся», «Что ты хочешь, Бог спрашивает: заплати и возьми», «Не рискнёшь – не выиграешь», «Ты получишь ровно столько, сколько сделал», «Кто не работает – пусть не ест», «Сидел на грехе – получай вдвойне», «Проклятия возвращаются на голову того, кто их произносит», «Если ты накинул цепь на шею раба, то другой конец цепи пристегнулся к твоей шее», «Дурной совет губит советчика», «Дьявол – осёл».

Так оно записано потому, что таков закон жизни. Наши поступки, даже вопреки нашему умыслу, выстраиваются по вселенской оси.

Человек не может говорить, не вынося себе суждения. Сознательно или нет, он рисует свой портрет перед слушателями каждым словом. Каждое мнение бьёт рикошетом в говорящего. Представьте, что это клубок ниток, брошенный в мишень, – только второй конец остаётся в мешке у самого метателя. Или, точнее, это гарпун, пущенный в кита. Он летит, сматывая верёвку с нашей лодки. Если гарпун плохо сделан или брошен неумело, он может перерезать рулевому тело пополам или потопить нас.

Ты не совершишь зла, не поплатившись за это. «Никто и никогда не гордился чем-то без вреда для себя», – сказал Бёрк. Человек, замкнувшийся в своём свете, не замечает, что сам отрезает себе путь к подлинной радости, пытаясь её присвоить. Религиозный фанатик, отвергающий «неправильных», не понимает, что сам себе захлопывает двери рая, стараясь не впустить туда других. Относись к людям как к пешкам или кеглям – и получишь ущерб сам. Исключишь их сердце – потеряешь собственное. Чувства хотят превратить любого, будь то женщина, ребёнок, бедняк, просто в «предмет». Просторечное: «Сдеру с него деньги, а нет – так шкуру» – на поверку мудро: ведь в глубине всё происходит по единому закону.

Любое нарушение любви и справедливости в наших взаимоотношениях быстро карается. Каратель – это страх. Пока я остаюсь с другим человеком в простых и честных отношениях, мне приятно его видеть. Мы сближаемся, как вода с водой или два потока воздуха, свободно смешиваясь. Но стоит лишь отойти от простоты и замыслить «половинчатость» – выгоду для меня, не совпадающую с его благом, сосед это почувствует и так же отстраняется: его глаза больше не ищут моих, между нами война: он проникается ненавистью, а меня терзает страх.

Все старые уродливые порядки в обществе, все несправедливые накопления власти и богатства наказываются тем же путём. Страх – мудрый советчик и вестник всяких переворотов. Он показывает, что там, где он появляется, есть гниль. Он – падальный ворон, и если ты ещё не понимаешь, над чем он кружит, знай, что там уже «смерть». Наши законы робки, наше имущество робко, образованные слои общества тоже робки. Веками страх насмехался и мертвенно каркал над властью и собственностью. Эта зловещая птица не вьётся без причины. Она указывает на великие беззакония, которые потребуют пересмотра.

Сюда же относится то предчувствие перемен, что возникает, как только мы перестаём действовать по собственной воле. «Жуткая тишина полудня безоблачного», «изумруд Поликрата», священный трепет удачи, а также инстинкт, побуждающий благородные души брать на себя суровые испытания вместо беспечного довольства, – всё это колебания весов справедливости в уме и сердце человека.

Люди, видавшие виды, знают, что лучше «расплачиваться по ходу». Иногда скупой расчёт обходится очень дорого. Заёмщик оказывается в долгу у самого себя. Что заработал человек, получивший сотню услуг и не отплативший ни одной? Что толку хитростью или ленью одалживать у соседа вещи, лошадей или деньги? В ту же минуту в этом договоре возникает признание: «одна сторона – в выигрыше, другая – в долгу», значит, «один выше, другой ниже». Это запечатлевается и в памяти должника, и в памяти кредитора. И всякая новая сделка меняет их взаимное положение. Скоро он поймёт, что лучше бы уж сломал себе кости, чем ездить в чужой карете, а «высшей платой за вещь может быть попросить её».

Мудрец распространит этот урок на все стороны жизни, понимая, что благоразумие требует отвечать любому, кто предъявляет к тебе законное требование, – временем ли, талантами или сердечной теплотой. Плати всегда, ведь рано или поздно придётся заплатить весь счёт целиком. Люди и события могут встать между тобой и справедливостью, но это лишь отсрочка. Всё равно твой долг тебя настигнет. И если у тебя есть ум, ты будешь бояться процветания, которое только нагрузит тебя ещё больше. Благо – цель природы. Но за каждое благо, которое мы получаем, взимается налог. Велик тот, кто раздаёт больше всего благ. А ничтожен (и это единственное истинное ничтожество во вселенной) тот, кто принимает милости и не отдаёт ничего. По естественному порядку мы редко можем вернуть благо именно тому, от кого получили, – зато мы обязаны вернуть его кому-то другому, так же, линия к линии, дело к делу, цент к центу. Берегись, чтобы хорошее не застаивалось у тебя в руках, иначе оно быстро протухнет. Скорее плати дальше, в каком-нибудь виде!

Тот же беспощадный закон надзирает за трудом. «Самая дешёвая работа обходится дороже всех» – говорят дальновидные. Когда мы покупаем веник, коврик, повозку или нож, по сути, мы покупаем умение применить здравый смысл к насущной задаче. Выгодно платить у себя за толкового садовника, или за здравый смысл, пущенный в садоводство; за умелого моряка – это здравый смысл в навигации; хорошая прислуга – это здравый смысл в кулинарии, шитье, домашней работе; твой агент – тот же здравый смысл в ведении счетов. Так мы множим своё присутствие, как бы расширяемся по своему владению. Но, ввиду двойственной природы вещей, здесь, как и в жизни, нет обмана. Вор обкрадывает самого себя. Мошенник обманывает самого себя. Ведь истинной ценой труда являются знание и добродетель, а богатство и репутация лишь знаки этого. Знаки, как бумажные деньги, могут быть сфальсифицированы или украдены, но вот их суть, то есть знание и добродетель, подделать или украсть нельзя. Эти цели труда не достижимы иначе, как через настоящие умственные усилия, предпринимаемые по чистым побуждениям. Ни шулер, ни вор, ни азартный игрок не выжмут тех знаний о материальной и нравственной природе, которые честный работник извлекает своими стараниями. Закон природы: «Сделай дело – и получишь силу», но кто дела не сделал, тот не получит и силы.

Весь человеческий труд, во всех формах – от заострённой палки до возведения города или написания эпоса, – подтверждает идею совершенной компенсации в мире. Абсолютный баланс «отдачи – принятия», доктрина о том, что всё имеет свою цену, и если эта цена не уплачена, то мы получаем не ту вещь, на которую рассчитывали, а нечто иное, да и нельзя ничего заполучить без платы, – столь же величественны, когда смотришь на бухгалтерские колонки в хозяйственных книгах, как и в законах света и тьмы, во всех взаимодействиях природы. Я не сомневаюсь, что высокие законы, которые человек видит в тех процессах, к которым он близок, строгая этика, что сверкает на лезвии его резца, вымеряется его отвесом и линейкой, проявляется и в магазине, и в истории народа, – всё это возвышает для него его ремесло, скрыто преображая его работу в его же глазах, хоть и редко называется по имени.