Филипп хотел прийти следующим вечером. Не пришёл. Раиса ждала его допоздна, прислушивалась к шуму дождя за окном, к далёким ударам грома.

Тучи натянуло с полдня, погода и впрямь изменилась. «Помешал дождь Филиппу», – думала она, хотя где-то подсознательно знала, что дождь не мог помешать ему, но старалась заглушить это чувство и убедить себя, что это так. Не пришёл Филипп и на следующий день, а день, да и вечер, были тёплыми, ласковыми. Раиса знала, что солдат сам себе не хозяин, и если Филипп не пришёл – значит, не мог, но он прилетит на крыльях, лишь бы ему выпала свободная минутка, – в этом она не могла сомневаться, и всё же неясная тревога мутила её сердце.

Прошла неделя, и если бы не работа, Раиса, наверное, извелась бы в ожидании. Ночью она несколько раз просыпалась, прислушивалась – не скрипнет ли гравий под лёгким знакомым шагом, не постучит ли Филипп чуть слышно, одним ногтем в стекло, – но всё было тихо, слышно лишь, как кричала в степи перепёлка да изредка, сотрясая землю и её маленький домик, проносились тяжеловесные составы. Раиса смотрела на часы и торопливо собиралась на дежурство.

На другую неделю Раиса с утра пошла к Филиппу. Часть его где-то в нескольких километрах от станции прокладывала ветку. Погода была прохладная, Раиса надела старенькую полушерстяную кофту, которую отец покупал ей за год до войны, после того как она окончила семилетку. Ей надо было восьмой кончать, да год пришлось пропустить. Она повязалась шёлковой зелёной косынкой в горошек. Эта косынка нравилась Филиппу: правда, он не говорил об этом никогда, но она знала – видела, как он по-особенному глядел на неё в этой косынке, как улыбался, а однажды даже взял косынку в руки.

После дождя узкая тропка возле насыпи размокла, в рыжей глине блестели бездонные лужицы: казалось, ступи в них по оплошности – и провалишься вглубь, к облакам, которые плавали далеко-далеко внизу, на самом дне.

На станции, за семафором, Раиса увидела линию, убегающую в сторону, к дальним берёзовым колкам. Пошла по шпалам. Рельсы двумя полосами уныло тянулись с боков, ещё не обкатанные колёсами, буро-красные от ржавчины. Шла она долго, оскальзываясь между шпалами, удивляясь, как это Филипп урывает время ходить на разъезд в такую даль. Она не знала, что Филипп никогда не ходил через станцию; простившись с ней, он шёл напрямую через степь, сокращая расстояние и минуя патрулей, которые могли встретиться на станции. Наконец, за поворотом, возле леска, она увидела длинные бараки – видимо, это были казармы, и в одной из них жил Филипп. Раиса ускорила шаг.

В стороне, возле насыпи, лежали штабеля шпал, рельсы, стояли какие-то щиты, работал рельсоукладчик, взад-вперёд ползал трактор. Несмотря на прохладный день, некоторые солдаты, возившиеся около рельсоукладчика, были без гимнастёрок, в одних майках. Ещё издали Раиса вглядывалась в их загорелые лица, но ни один из них не походил на Филиппа. Она направилась к трактору, который был ближе и теперь полз в её сторону, волоча по земле огромные сани.

Тут из-за горы щитов, наваленных прямо на рельсы, выступил солдат с ружьём в руке. Он остановил Раису негромким окриком:

– Сюда нельзя, – сказал часовой, с интересом разглядывая её с ног до головы.

Раиса от неожиданности растерялась, не зная, что делать, посмотрела на свои синие брезентовые тапочки, облепленные мокрой рыжей глиной, затянула косынку под подбородком и, собравшись с духом, сказала:

– Мне бы Филиппа повидать надо. Кедрова Филиппа, – и уточнила: – Он тоже солдат, здесь служит.

Часовой почесал за оттопыренным ухом, заулыбался:

– Кедрова, значит, Филю, солдата?

Раиса обрадованно кивнула.

– А я думал – генерала, – часовой ещё шире растянул рот. – Он, что же, родственником вам доводится? Али как?..

– Да. Нет… в общем, он знакомый мой.

– Жених! Вот оно что! – солдат сделался серьёзным и, понижая голос, доверительно заговорил: – Вот что, красотка. Изменил он тебе. С другой у него эти самые фенти-менти получились. А ты не кручинься, я вот через час сменюсь – мы и познакомимся. Я, брат, не такой, как этот твой Филипп. Ох, приголублю…

Раиса отодвинулась от часового, усмехнулась:

– Не балабонь. Говори толком: знаешь Филиппа? Что с ним?

Сзади послышались шаги. Раиса оглянулась. Подошёл пожилой офицер в линялой гимнастёрке.

– В чём дело? – спросил он.

Часовой сразу вытянулся, сделал сердитое лицо и, уже не глядя на Раису, объяснил:

– Задержана неизвестная, товарищ младший лейтенант, – передохнул, двигая острым кадыком, добавил, скосив глаза на Раису: – Ходют тут всякие каждый день. Женихов ищут. Одна канитель с ними.

– Мне Филиппа Кедрова… Он здесь служит, – шагнула Раиса к младшему лейтенанту.

Тот посмотрел на неё, помолчал, видимо припоминая. Тут вмешался солдат, выдвинулся вперёд:

– Нету в нашей роте такого, товарищ младший лейтенант. В соседней, может…

Лейтенант неодобрительно глянул на него, велел заниматься своим делом. Раисе сказал, что в расположении части гражданским ходить нельзя, Кедрова он не слышал, но справится. Спросил, что передать.

Так и ушла Раиса ни с чем.

Шёл десятый день с последней встречи. Раиса поняла – что-то случилось. Оставалось одно – ждать.

Однажды на разъезде затормозила дрезина, с неё соскочил приземистый курносый солдат, направился к Раисе.

– Дай водицы испить, красавица, – попросил он, одёргивая короткую гимнастёрку в тёмных маслянистых пятнах.

За ним подошёл ещё один.

Раиса принесла ковшик воды. Курносый жадно пил, сладко чмокая обветренными губами, косил карим прижмуренным глазом на Раису.

– Вы за станцией работаете? – спросила она.

Солдат, не отрываясь от ковшика, утвердительно кивнул.

Другой, хмурый, с лычкой на погоне, отогнал рукой дым от цигарки:

– Военная тайна…

– Филиппа Кедрова не знаете? – повернулась к нему Раиса.

Курносый оторвался от ковшика, протянул его товарищу, крякнул:

– Эх! И водица у тебя студёная! Аж сердце обкатывает, что твоя брага хмельная. Будем теперь каждый раз к тебе пить приезжать, – он подмигнул, хотел обнять Раису. Она отстранилась. Солдат весело захохотал. – А Филиппа, между прочим, мы знаем. Значит, к тебе он и гуливал? По такой красотке затоскуешь…

Раиса взяла пустой ковшик у хмурого солдата, стояла, как заворожённая, боясь спросить, что же с ним, с Филиппом.

Курносый опять подмигнул ей и пошёл за хмурым – тот уже забрался в кабинку дрезины.

Раиса даже привстала на цыпочки, крикнула:

– Что же с Филиппом?!

– Туда укатил, – махнул солдат за степь. – В самоволку любил ходить, а начальству это не нравится.

Дрезина загудела и тронулась с места, набирая скорость.

Должно быть, курносый не шутил. Прошёл месяц, как Филипп ушёл от неё в последний раз. Раисе хотелось увидеть того курносого солдата, расспросить подробнее, и она каждый день караулила дрезину, но шли всё тяжёлые составы, а навстречу им – поезда с красными крестами на вагонах. Лишь однажды, после дежурства, она услышала слабый стук колёс, выскочила из дома, побежала к путям. Не успела. Дрезина на большой скорости пролетела разъезд. Был ли на ней знакомый солдат – Раиса не разглядела.

Погода совсем стала портиться. С запада потянуло ветром. А раз ветер с запада – быть дождю: недаром покойная мать называла его «гнилой угол». И верно: медленно наползли тучи, сея на поля мелкий и холодный дождь – сеногной. Совсем осенью запахло. На дежурство приходилось надевать шинель.

Раиса, подняв воротник, стояла с флажком, глядела на обшарпанные красные теплушки, что бежали мимо за торопливыми паровозами, и удивлялась – куда же столько людей везут? Ведь каждый день мчат их тысячи, и всё, видно, мало там. Ведь их там целое море людское должно уже быть, и всё пополняют его, пополняют, а наполнить, видно, не могут. Откуда же берут их, парней-то этих, ведь не в поле же они растут?

И Филипп её где-то там, в этом море необъятном, затерялся – как песчинка в воду канул, а где, в каком месте – неизвестно.

Как-то вечером Раиса растопила печку, шинель повесила сушить возле трубы, открыла дверку, согревая иззябшие руки. Думала, что надо было сходить ещё в часть, отыскать самого главного командира и разузнать, куда же подевали её Филиппа. А теперь, говорят, часть отработалась и снялась куда-то. Оставалось ждать письма. Филипп обязательно напишет.

За оконцем совсем стемнело, Раиса огня не зажигала – керосин экономила. Пришла Марья из крайнего барака, жена обходчика, оставила галоши у порога, села рядом.

– Всё печалишься, касатка? Вот и прописал твой солдатик… держи-ка вот. От него, стало быть, – заглянула в лицо Раисе и протянула конвертик треугольный.

Раиса даже не поверила её словам сперва. Потом схватилась за письмо и, боясь повредить его дрожащими пальцами, стала разворачивать. Отсветы огня плясали по бумаге, и буквы прыгали у неё перед глазами, никак не собираясь в слова. Она ближе пододвинулась к дверке, но не могла уловить смысла – поняла только, что Филипп живой.

– Чего ж ты огня-то не засветишь? – сказала Марья. Наклонилась, читала письмо из-за плеча, поводила острым носиком. – Вишь, проштрафился он. Значит, на фронт услали. А ведь как тут гоже было. Часть-то аньжинерская была – так всю войну бы и прокатал по железке. А вот они завсегда так, мужики-та: одних выпивка, других, значица, женский пол губит, – заключила Марья.

Она села напротив, глядела на Раису участливыми глазами. – Мы-то всё говорили с мужиком: добегается этот солдат до Райки. И вот, впрямь добегался… Гляжу я – не видать его, и не видать…

Раиса спрятала письмо на груди – понимая, что при Марье не уловить всего смысла. Одной надо перечитать. Она подкинула дров в печку, начала лампу заправлять. Марья посидела, поговорила ещё, надела галоши. В дверях оглянулась, опять сказала участливо:

– И не печалься, касатка. Разве такие сокола есть? Э-э, вот погоди…

Филипп сообщал, что дневальный, на которого он надеялся, оказался паскудником, выдал его – «за тыл держался», и Филипп просидел двадцать суток на гауптвахте, а потом отправили его на фронт. Был он уже и в бою, и скоро опять пойдут вперёд. «Живём мы хорошо,– писал он,– как и все на фронте. Беспокоюсь только о тебе, что ты там одна». В конце письма просил её не уезжать никуда, обещал сразу после войны вернуться, да сожалел, что нет у него сына – сильно сожалел, два раза прописал об этом.

Заплакала Раиса. Значит, это из-за неё наказали Филиппа. Ведь знала она, какое сейчас время тяжёлое и порядки строгие в армии. Солдату с родной матерью повидаться не дают, чтоб, стало быть, не было никаких контактов, чтоб тайна военная не дошла до чужих ушей, а теперь, говорят, и стены имеют уши. Она сама видела на станции: стена нарисована на плакате, а из неё торчит пребольшое такое ухо – совсем даже и не человеческое будто, а слышит все тайны.

И вообще, нельзя солдатам с гражданскими сталкиваться: болезни могут быть, гриппы там разные да малярии, армии от этого ослабление. Знала она это, а вот не удержалась, принимала Филиппа и даже ждала ведь его. Сказать бы ему: не ходи. Кончится война – тогда и любовь будет.

Не устояла. Слабое девичье сердце. Подвела человека под беду, а теперь плачь.

Не стала Раиса разогревать ужин, легла на кровать ничком, уткнулась в подушку, молчала. И плакать не могла больше – только злость комком застряла в горле, мешала слезам. А на кого злость? На дневального, который фронта испугался? На начальство, что порядки такие ввело? Или на себя? Не могла понять Раиса, так и уснула, не поняв.

И вот потянулись дни за днями – дождливые, серые, осенние. В ожидании дни все осенние – их не различить один от другого. Раиса, пропуская поезда, теперь уже не смотрела на те, что шли на запад, – только в те, с крестами на боках, вглядывалась пристально. В окнах – бледные лица, другой раз бинтами замотанные, да разве разглядишь их на скорости? Хоть и раненых, а шибко везут – земля стонет под шпалами.

Первого октября лёг снег. Вышла Раиса из дому – а кругом белым-бело. Даже больно глазам. Раньше, когда выпадал снег, весело было на разъезде. Ребятишек больше десятка набиралось. С санками, с лыжами карабкались на крутую насыпь запасного пути или бежали вперегонки к дальнему карьеру. Ей тоже отец санки кованые изладил. Прошлую зиму она на этих санках уголь возила от склада.

А ребятишек тех да подруг разметало будто ветром. Кто где? Иных, поди, и в живых нет.

Выкатила Раиса санки из-под навеса, обмела снизу голиком угольную пыль, погладила стершиеся, отшлифованные полозья, вздохнула…

Печатая галошами мягкий снег, неслышно подошла Марья.

– Не на карьер ли собралась? – спросила она.

Раиса смутилась, поставила санки обратно, сказала, что за углём надо съездить.

– Тебе перевод на деньги.

Раиса удивилась. Откуда может быть перевод? Подумала – ошиблась Марья или шутит. Прочитала – всё правильно. Даже отчество её. Обратный адрес – полевая почта Филиппа.

«Зачем это он деньги шлёт?» – думала она. Денег было сто рублей. Много на них не купишь, но булку хлеба можно.

Так зачем ей? Он же знает, что норма у неё железнодорожная. Странно. На её письмо Филипп не отвётил, а деньги зачем-то прислал.

– Может, это к празднику? – предположила Марья.

Но до праздника было ещё далеко. Не должно бы. Так ни до чего они и не додумались.

Назавтра сходила Раиса на станцию, получила деньги. Покупать ничего не стала, положила их в сундук.

А через неделю пришло извещение. И всё стало понятно. Убили Филиппа – вот и переслали деньги, какие у него при себе были, а может, жалование такое ему шло фронтовое.

Застыла Раиса вся, будто закостенела. Ни слёз нет, ни крику. Стала у стола, уставилась перед собой, как в пустоту. В печке давно прогорело, и в доме выстыло, но не замечала она.

Думала всё об одном и том же:

«Почему его убили? Ведь он был один у меня. Нужен ей был. Зачем его было убивать? У него, у бедолаги, – одна тётка. Хоть бы сын остался. Недаром, видно, он писал в письме о сыне – чувствовало сердце…»

Раиса никогда не была болтливой, а теперь совсем замкнулась. Работает молча – и домой придёт молчаливая. Марья посидит-посидит, видит – нет у хозяйки охоты к разговору, повздыхает и уйдёт.

Перед 7 ноября пригласила Марья её в гости. Стала уговаривать:

– Чего ты, касатка, и на девку не походишь? Убиваешься всё – вроде вдовая какая. Да я, на твоём месте, при твоём обличии, пташкой бы летала! Пойдём, хоть на народе побудешь. Кум с кумой из деревни приехали. Да брательник мой. Он в городе при военном училище в музыкантах состоит. Башка – парень! По нотам играет… В позапрошлом годе приезжал, помнишь?