Сидорович выстрелил почти рефлекторно. Картечь со свистом врезалась в темноту, но не в цель – щупальце уже исчезло, утягивая за собой Гену, который отчаянно цеплялся руками за землю, оставляя в мерзлой почве борозды.

Вадим окаменел, затем завизжал и, бросив рацию, рванул бежать – не в лагерь, а в противоположную сторону, в тайгу.

– Стой, идиот! – заревел Сидорович, но было поздно.

Все произошло за десять секунд. Когда из палаток выбежали перепуганные люди с фонарями, на земле у сигнальной ленты валялся только дробовик Сидоровича, а от Гены и Вадима не осталось ничего, кроме странного, маслянистого следа, уходящего в сторону Мертвого Камня, и воя в ночи, который быстро затих.

Паника стала осязаемой, почти материальной. Люди кричали, кто-то плакал. Молодой геодезист Игорь трясся так, что у него стучали зубы. Лика вышла из своей палатки, холодная и собранная, с прибором в руках – геiger-счетчиком. Она направила его на маслянистый след. Прибор захлебнулся трескучим, бешеным стрекотанием.

– Радиация? – с ужасом спросил кто-то.

– Нет, – ответила Лика, не отрывая взгляда от показаний. – Не та спектральная картина. Это что-то другое. Энергия. Очень странная энергия.

Фаина, бледная как полотно, уже тащила к ящику с медикаментами. Но Горский схватил ее за руку.

– Не надо. Ты видела след. Они… не живы. А нам нужно держать оборону.

– Держать оборону?! – завопил Артем, его нервы наконец сдали. – От чего?! От чертовых деревьев?! Тут что-то из-под земли лезет, Горский! Или ты не видишь?! Мы все умрем здесь, как те… как Бой! Надо уходить! Сейчас же! Ночью! Все вместе!

– В тайгу? Ночью? – Горский повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула такая свирепая решимость, что Артем отступил. – Это и есть самый верный способ исчезнуть. Мы остаемся. Мы держим круг. У нас есть еда, вода, патроны. Мы продержимся до утра, до поисковиков.

– А если они не прилетят? – прошептал Максим, глядя не на Горского, а на Фаину. – Если это навсегда?

– Тогда будем держаться, пока можем, – сказал Горский. – Сидорович, раздай оставшееся оружие тем, кто умеет. Фаина, Лика – собирай все, что может гореть, делай факелы. Огонь – наше главное оружие сейчас. Остальные – тащи сюда все бензиновые канистры, баллоны с газом. Сделаем стену.

Он был как скала. Его авторитет, подточенный было страхом, вновь обрел твердость в момент крайней опасности. Люди, видя его решимость, начали двигаться, подчиняясь приказам, цепляясь за эту единственную соломинку порядка в хаосе.

Лика, проходя мимо него с ворохом сухих веток, наклонилась и сказала так, чтобы слышал только он:

– Огонь? Ты думаешь, это поможет против того, что может разрезать стропу и утащить здоровенного мужика без звука? Это не зверь, Сергей. Это нечто, что живет в самом Камне. И оно не охотится. Оно… собирает. Как мы образцы.

– Что ты знаешь? – прошипел он.

– Больше, чем ты. И если хочешь выжить, тебе придется меня слушать. А не ее, – она кивнула в сторону Фаины, которая помогала Сидоровичу связывать факелы.

Работа закипела. Вокруг центральной площадки соорудили баррикаду из ящиков, канистр. Разложили кольцо из горючего материала. Люди с ружьями и факелами заняли позиции. Женщин поставили в центр, у костра, с рацией и сигнальными ракетами.

Ночи не было конца. Временами из тьмы снова доносилось то самое шипение и чувствовался сладковатый запах. Один раз что-то большое и темное медленно проползло прямо за линией факелов, задев свет. Все замерли, пальцы на спусковых крючках побелели. Но атаки не последовало. Казалось, «оно» изучало их. Или ждало.

Под утро, когда нервы были на пределе, а глаза слипались от усталости, случилось неизбежное.

Максим, стоявший на посту рядом с ящиками с образцами, увидел, как Фаина, нарушив приказ, отошла от костра к импровизированной кухне – проверить, не осталось ли кипятку в термосах. В этот момент из-под одного из растянутых тентов, в глухой тени, метнулась тень. Не щупальце, а скорее сгусток мглы, принявший расплывчатую, почти человеческую форму. Он устремился к Фаине.

Максим не крикнул. Он не выстрелил. Он, забыв обо всем на свете, бросился вперед, чтобы закрыть ее собой.

Но Горский был ближе. Он увидел движение, развернулся и выстрелил из дробовика почти в упор, в самый центр тени. Раздался не грохот, а какой-то приглушенный хлопок, словно выстрел был поглощен. Тень отшатнулась, распалась на миг, и Горский увидел… не лицо, а его подобие – гладкую, без глаз и рта, маску из того же темного, мерцающего вещества. Затем тень отпрыгнула назад, в темноту, и растаяла.

Все произошло в секунды. Фаина, обернувшись, оказалась в объятиях Горского, который инстинктивно притянул ее к себе, отбрасывая в сторону пустой дробовик. Она прижалась к его груди, дрожа, и он на миг забыл обо всем – об опасности, о людях, о Лике, чей взгляд, полный ледяной ненависти, впился в них со стороны костра.

Максим застыл в двух шагах, с ножом в руке (откуда он взялся?), его лицо исказила гримаса боли и ярости. Он видел, как она прижимается к нему. Как его выстрел спас ее. Не его, Максима, рыцарский порыв, а грубая сила этого старшего, этого начальника.

– Спасибо, – прошептала Фаина, отрываясь от Горского, ее глаза блестели в свете костра.

Горский кивнул, отстраняясь. Профессионально. Но связь между ними, немой, электрический разряд, прошел и был замечен всеми.

– Связка, – хрипло сказал Сидорович, глядя в темноту. – Действуют парами. Одна отвлекает, другая… хватает. Как волки.

Рассвет, грязно-серый и промозглый, застал их изможденными, но живыми. Самолет снова не прилетел. Рация молчала, только шипела помехами.

Их осталось одиннадцать. Четверо пропали за сутки. А Мертвый Камень, теперь освещенный холодным утренним светом, казался еще ближе, еще массивнее. Он не просто стоял. Он присутствовал.

Горский понимал, что следующая ночь будет последней. Либо для «него», либо для них всех. И что в этой игре на выживание у него появилось не просто слабое место. У него появилась причина, по которой можно было проиграть. Или победить ценой, которую он боялся даже помыслить.

А в своей палатке, застегнутой на все молнии, Лика Свиридова записывала в походный дневник наблюдения. Последняя строчка гласила: «Эффект усиливается в темноте и вблизи образцов. Подобие разумного поведения. Возможно, реакция на биоэлектрические поля? На страх? Завтра нужен контролируемый эксперимент. Нужна приманка. Максим? Или… она?»

Она закрыла дневник, спрятала его в потайной карман рюкзака и улыбнулась. Улыбкой хищницы, которая знает, где слабое место у добычи. И у конкурентки.

Тайга проснулась. Но безопаснее от этого не стало.

продолжаем…

Отлично. Теперь углубим драму, усиливая напряжение между персонажами на фоне нарастающей внешней угрозы. Добавим новые элементы тайны и личного конфликта.

ГЛАВА 3. НЕРАВНОВЕСИЕ

День принес не облегчение, а новую, тошнотворную реальность. Солнце светило сквозь дымку, но не грело. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом влажной хвои и той сладковатой гнилью, что теперь ассоциировалась только со смертью. Лагерь, ощетинившийся баррикадами из ящиков и канистр, походил на лагерь душевнобольных, одержимых одной навязчивой идеей – кругом.

Горский провел перекличку. Одиннадцать человек. Помимо него, Фаины и Лики, остались: непоколебимый Сидорович, истеричный Артем, мрачный топограф Максим, пожилой палеонтолог Николай Игнатьевич (весь ушедший в себя, как в раковину), два брата-близнеца, проходчики с буровой – Саня и Петя, молчаливые и неразлучные, и молодой лаборант Костя, который смотрел на всех с безумной, залипающей улыбкой, словно все происходящее было захватывающим спектаклем.

Рация по-прежнему молчала. Горский приказал Сидоровичу разобрать ее. Старик, кряхтя, покопался в схемах и поднял на Горского круглые глаза:

– Сергей Петрович… тут… предохранители в порядке, но чип приемника… он оплавлен. Изнутри. Как будто его нагрели микроволновкой.

Это окончательно хоронило надежду на скорую помощь. Кто-то или что-то умело глушило связь. И делало это на уровне, недоступном простой таежной нечисти.

– Значит, рассчитываем только на себя, – сказал Горский, и в его голосе впервые зазвучала не усталость, а стальная решимость. – Сидорович, Артем – идете со мной. Берем газовые баллоны, тросы. Делаем ловушки по периметру, растяжки. Фаина, Лика – проверяете все образцы. Всю породу, что натаскали. Ищем аномалии, что угодно. Остальные – укрепляем баррикады. Никаких одиночных действий. Даже мысли.

План был прост: перейти от пассивной обороны к активной. Но для этого нужна была воля. И она трещала по швам.

Лика, услышав приказ, подошла к Горскому, демонстративно положив руку на его локоть. Фаина, стоявшая в двух шагах, отвернулась, делая вид, что поправляет повязку на аптечке.

– Сергей, образцы – это ключ, – тихо, но настойчиво говорила Лика. – Но обычным анализом тут не обойтись. Нужны… полевые испытания. На биообъектах.

– На каких? – нахмурился Горский.

– На насекомых. На грызунах, если поймаем. Но лучше – на чем-то более сложном. – Ее взгляд скользнул в сторону палатки, где сидел, уставившись в пустоту, Николай Игнатьевич. – Мы должны понять, на что оно реагирует. На тепло? На движение? На эмоциональный фон?

– Не тронь старика, – резко сказал Горский.

– Я и не собираюсь, – улыбнулась Лика, и в ее улыбке было что-то хищное. – Но кто-то может решить, что мы зря кормим лишний рот.

Она повернулась и пошла к лабораторной палатке, бросив на ходу Фаине: – Иди, поможешь. Твои "медицинские" навыки могут пригодиться для вскрытия.

Фаина вздрогнула, но молча последовала за ней. Максим, наблюдавший за этой сценой, сжал кулаки. Его ревность, замешанная на страхе и унижении, начинала бродить, как плохое вино.

Работа по устройству ловушек была адской. Каждый шаг за сигнальную ленту давался с трудом. Артем прыгал от каждого шороха. Сидорович работал молча, с сосредоточенностью сапера на минном поле. Они расставляли баллоны с пропаном, привязывали к клапанам тонкие лески, маскировали их листьями. Идея была проста и страшна: при контакте – взрыв и огненный шквал. Горский также приказал выкопать несколько ям-ловушек, утыкать их заостренными кольями и замаскировать. Примитивно, но лучше, чем ничего.

Вернувшись в лагерь, Горский услышал приглушенный спор из лабораторной палатки.

– …это безумие, Лика! Ты не можешь этого делать!

– А что можешь ты? Готовить суп и перевязывать царапины? Пока мы тут играем в выживание, оно изучает нас! Этот минерал – не просто порода. Он… активный. Он излучает что-то. Или принимает. Нам нужно понять частоту!

– И для этого ты хочешь использовать его? – это был голос Фаины, полный ужаса.

Горский отдернул полог. В палатке царил полумрак. На столе лежали образцы, некоторые светились тусклым, фосфоресцирующим светом. Лика держала в руках небольшой, похожий на камень, обломок, а перед ней в проволочной клетке металась полевая мышь, пойманная, видимо, еще до начала кошмара. Рядом стоял самодельный прибор, собранный из деталей рации и геологического сканера.

– Что происходит? – спросил Горский.

– Наука, – холодно ответила Лика. – Смотри.

Она поднесла минерал ближе к клетке. Мышь забилась в угол, затряслась, а затем… застыла. Ее глаза остекленели. Из носа и ушей показалась тонкая струйка крови. Через секунду она была мертва.

– Электромагнитный импульс? – пробормотал Горский.

– Глубже, – сказала Лика. – Это воздействие на нервную систему. На синапсы. Он не сжигает – он разрывает связи. Я почти уверена, что люди, которых оно забрало… они не сопротивлялись. Они просто… отключались. Как эта мышь. А потом их уносили. Для чего-то.

Фаина смотрела на мертвое животное с таким отвращением и жалостью, что Горскому захотелось ее обнять. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас.

– И что это дает нам? – спросил он.

– Если я смогу модулировать сигнал, усилить его и направить… возможно, мы сможем его оглушить. Или отогнать. – В глазах Лики горел азарт первооткрывателя. – Но для этого нужна энергия. Много энергии. И чистая биологическая проба. Не мышь. Что-то большее.

Ее взгляд снова стал тяжелым, значимым. Горский понял. Она говорила о приманке. О живом человеке.

Он вышел из палатки, чувствуя, как его тошнит. Не от страха, а от осознания бездны, в которую заглянула Лика. И в которую она была готова толкнуть их всех.

Обед был безвкусным и молчаливым. Фаина разливала консервированную тушенку, ее руки дрожали. Максим сидел напротив, не сводя с нее глаз. Внезапно он встал и громко, на весь лагерь, сказал:

– Мы сидим здесь, как бараны на заклании. Горский говорит – держаться. А что, если это они и хотят? Чтобы мы сидели тут, боялись, пока нас по одному не выдергивают? Нужно наступать!

– Куда? – спросил Сидорович, не поднимая глаз от миски.

– К Камню! Это же очевидно! Все тянется туда! Значит, там логово! Нужно его уничтожить! Взрывчатка у нас есть, для работ!

– И пойти туда скопом? – флегматично спросил Сидорович. – Чтобы оно нас всех разом и прибрало? Молодо-зелено.

– Лучше, чем ждать! – закричал Максим, и его голос сорвался на визг. – Или у тебя, старик, уже нет сил? А может, ты уже… не на нашей стороне?

Тишина повисла густая, как кисель. Саня и Петя, сидевшие рядышком, синхронно подняли головы. Артем замер с ложкой на полпути ко рту. Подозрение, как ядовитый газ, вырвалось наружу.

– Что ты сказал? – тихо, но очень опасно спросил Сидорович.

– Он прав, – неожиданно встрял Костя-лаборант, все с той же безумной улыбкой. – Кто знает, что оно может? Может, оно уже среди нас. Может, выглядит как мы. Может, Сидорович уже не Сидорович. Или Фаина… – он сладострастно облизнулся.

Фаина побледнела. Максим шагнул к Косте:

– Заткнись, урод!

Горский встал, и его стул с грохотом упал назад.

– Хватит! Следующий, кто заведет эту тему, получит по зубам, а потом будет привязан к столбу снаружи периметра. Понятно? Мы держимся вместе. Или мы умрем все.

Но семя было брошено. Теперь в страхе перед внешним монстром появилась новая, возможно, более страшная составляющая – страх друг перед другом.

Вечером, когда солнце клонилось к хребтам, случилось нечто, что перевернуло все с ног на голову.

Из леса, шатаясь, вышел человек.

Это был Вадим, электронщик. Тот самый, что побежал в ночь. Одежда на нем была цела, но висела, как на вешалке. Лицо было серым, восковым. Он шел, не глядя под ноги, прямо на баррикады.

– Стой! – закричал Артем, вскидывая ружье. – Стой, или стреляю!

Вадим не остановился. Он уперся в ящик, сдвинул его и вошел в круг света костра. Его глаза… они были открыты, но взгляд был направлен куда-то внутрь, в никуда. Он что-то шептал.

– …несвязные сущности… пульсация… надо слушать… слушать Камень…

– Вадим! – Горский схватил его за плечи и встряхнул. – Что с тобой? Где Гена?

Вадим медленно повернул голову к Горскому. И улыбнулся. Улыбкой, полной такого безумия и покоя, что кровь стыла в жилах.

– Гена… стал частью. Стал чистым. Без страха. Без мыслей. Он… счастлив. И мы все будем счастливы. Надо только… перестать сопротивляться.

Из его уха медленно выполз тонкий, черный, похожий на корень росток. Он шевельнулся и снова скрылся под кожей.

Костя, наблюдавший за этим, захихикал: – Видите? Я же говорил! Он вернулся! Он теперь знает!

Фаина, как настоящий медик, преодолела отвращение и шагнула к Вадиму с тонометром. – Пусть я его осмотрю…

– Не подходи! – рявкнула Лика. – Он не человек. Он передатчик. Или детонатор.

Но было поздно. Вадим вздрогнул, его тело выгнулось неестественной дугой. Из его рта хлынул поток тех же черных, вязких, блестящих нитей. Они потянулись к ближайшему образцу породы, лежавшему у выхода из лабораторной палатки. Камень вспыхнул ярким, ядовито-зеленым светом.

И из-под земли, прямо в центре лагеря, взметнулись те самые щупальца из тьмы и корней. Не одно, а три. Они не атаковали людей. Они устремились к ящикам с образцами, к лабораторной палатке.

– Оно не за нами! – крикнула Лика, и в ее голосе впервые прозвучало просветление. – Ему нужны камни! Образцы! Оно их чувствует!

Горский действовал на автомате. Он выхватил пистолет (последнее серьезное оружие) и выстрелил в ближайшее щупальце. Пуля, казалось, лишь разорвала его поверхность, из раны брызнула черная, тягучая жидкость. Щупальце отдернулось, но не исчезло. Остальные продолжали свое дело, снося палатку-лабораторию, хватая ящики и утаскивая их под землю, в какую-то внезапно разверзшуюся черную трещину.

Максим, вместо того чтобы стрелять, бросился к Фаине, оттаскивая ее от Вадима. Вадим же, истощившись, рухнул на колени, а затем его тело начало… рассыпаться. Не разлагаться, а именно рассыпаться, как песчаная кукла, превращаясь в кучку темного пепла и тех самых черных нитей, которые тут же уползли в трещину.