IX

Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь.

В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный – солдат.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.

⁵ Тех же требует лет полководец в воине сильном

И молодая краса в друге на ложе любви.

Оба и стражу несут, и спят на земле по-солдатски:

Этот у милых дверей, тот у палатки вождя.

Воин в дороге весь век, – а стоит любимой уехать,

¹⁰ Вслед до пределов земли смелый любовник пойдет.

Встречные горы, вдвойне от дождей полноводные реки

Он перейдет, по пути сколько истопчет снегов!

Морем придется ли плыть, – не станет ссылаться на бури

И не подумает он лучшей погоды желать.

¹⁵ Кто же стал бы терпеть, коль он не солдат, не любовник,

Стужу ночную и снег вместе с дождем проливным?

Этому надо идти во вражеский стан на разведку;

Тот не спускает с врага, то есть с соперника, глаз.

Тот города осаждать, а этот – порог у жестокой

²⁰ Должен, – кто ломится в дверь, кто в крепостные врата.

Часто на спящих врагов напасть врасплох удавалось,

Вооруженной рукой рать безоружных сразить, —

Пало свирепое так ополченье Реса-фракийца,

Бросить хозяина вам, пленные кони, пришлось!

²⁵ Так и дремота мужей помогает любовникам ловким:

Враг засыпает – они смело кидаются в бой.

Всех сторожей миновать, избегнуть дозорных отрядов —

Это забота бойцов, бедных любовников труд.

Марс и Венера равно не надежны: встает побежденный,

³⁰ Падает тот, про кого ты и подумать не мог.

Пусть же никто не твердит, что любовь – одно лишь безделье:

Изобретательный ум нужен для дела любви.

Страстью великий Ахилл к уведенной горит Брисеиде, —

Пользуйтесь, Трои сыны! Рушьте аргивскую мощь!

³⁵ Гектор в бой уходил из объятий своей Андромахи,

И покрывала ему голову шлемом жена.

Перед Кассандрой, с ее волосами безумной менады,

Остолбенел, говорят, вождь величайший Атрид.

Также изведал и Марс искусно сплетенные сети, —

⁴⁰ У олимпийцев то был самый любимый рассказ…

Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен,

Душу расслабили мне дрема и отдых в тени.

Но полюбил я, и вот – встряхнулся, и сердца тревога

Мне приказала служить в воинском стане любви.

⁴⁵ Бодр, как видишь, я стал, веду ночные сраженья.

Если не хочешь ты стать праздным ленивцем – люби!

X

Той, увезенною вдаль от Эврота на судне фригийском,

Ставшей причиной войны двух ее славных мужей;

Ледой, с которой любовь, белоснежным скрыт опереньем,

Хитрый любовник познал, в птичьем обличье слетев;

⁵ И Амимоной, в сухих бродившей полях Арголиды,

С урной, на темени ей пук придавившей волос, —

Вот кем считал я тебя; и орла и быка опасался —

Всех, в кого обратить смог Громовержца Амур…

Страх мой теперь миновал, душа исцелилась всецело,

¹⁰ Это лицо красотой мне уже глаз не пленит.

Спросишь, с чего изменился я так? Ты – требуешь платы!

Вот и причина: с тех пор ты разонравилась мне.

Искренней зная тебя, я любил твою душу и тело,

Ныне лукавый обман прелесть испортил твою.

¹⁵ И малолетен, и наг Купидон: невинен младенец,

Нет одеяний на нем, – весь перед всеми открыт.

Платой прикажете вы оскорблять Венерина сына?

Нет и полы у него, чтобы деньгу завязать.

Ведь ни Венера сама, ни Эрот воевать не способны,

²⁰ Им ли плату взимать, миролюбивым богам?

Шлюха готова с любым спознаться за сходные деньги,

Тело неволит она ради злосчастных богатств.

Все ж ненавистна и ей хозяина жадного воля —

Что вы творите добром, по принужденью творит.

²⁵ Лучше в пример для себя неразумных возьмите животных.

Стыдно, что нравы у них выше, чем нравы людей.

Платы не ждет ни корова с быка, ни с коня кобылица,

И не за плату берет ярку влюбленный баран.

Рада лишь женщина взять боевую с мужчины добычу,

³⁰ За ночь платят лишь ей, можно ее лишь купить.

Торг ведет достояньем двоих, для обоих желанным, —

Вознагражденье ж она все забирает себе.

Значит, любовь, что обоим мила, от обоих исходит,

Может один продавать, должен другой покупать?

³⁵ И почему же восторг, мужчине и женщине общий,

Стал бы в убыток ему, в обогащение ей?

Плох свидетель, коль он, подкупленный, клятву нарушит;

Плохо, когда у судьи ларчик бывает открыт;

Стыдно в суде защищать бедняка оплаченной речью;

⁴⁰ Гнусно, когда трибунал свой набивает кошель.

Гнусно наследство отца умножать доходом постельным,

Торг своей красотой ради корысти вести.

То, что без платы дано, благодарность по праву заслужит;

Если ж продажна постель, не за что благодарить.

⁴⁵ Тот, кто купил, не связан ничем; закончена сделка —

И удаляется гость, он у тебя не в долгу.

Плату за ночь назначать берегитесь, прелестные жены!

Нечистоплотный доход впрок никому не пойдет.

Много ли жрице святой помогли запястья сабинян,

⁵⁰ Если тяжелым щитом голову сплющили ей?

Острою сталью пронзил его породившее лоно

Сын – ожерелье виной было злодейства его.

Впрочем, не стыдно ничуть подарков просить у богатых:

Средства найдутся у них просьбу исполнить твою.

⁵⁵ Что ж, не срывать виноград, висящий на лозах обильных?

Можно плоды собирать с тучной феаков земли.

Если же беден твой друг, оцени его верность, заботы, —

Он госпоже отдает все достоянье свое.

А славословить в стихах похвалы достойных красавиц —

⁶⁰ Дело мое: захочу – славу доставлю любой.

Ткани истлеют одежд, самоцветы и золото сгинут,

Но до скончанья веков славу даруют стихи.

Сам я не скуп, не терплю, ненавижу, коль требуют платы;

Просишь – тебе откажу, брось домогаться – и дам.

XIII

Из океана встает, престарелого мужа покинув,

Светловолосая; мчит день на росистой оси.

Что ты, Аврора, спешишь? Постой! О, пусть ежегодно

Птицы вступают в бои, славя Мемнонову тень!

⁵ Мне хорошо в этот час лежать в объятиях милой,

Если всем телом она крепко прижмется ко мне.

Сладостен сон и глубок, прохладен воздух и влажен,

Горлышком гибким звеня, птица приветствует свет.

Ты нежеланна мужам, нежеланна и девам… Помедли!

¹⁰ Росные вожжи свои алой рукой натяни!

До появленья зари следить за созвездьями легче

Кормчему, и наугад он не блуждает в волнах.

Только взойдешь – и путник встает, отдохнуть не успевший,

Воин привычной рукой тотчас берется за меч.

¹⁵ Первой ты видишь в полях земледельца с двузубой мотыгой,

Первой зовешь под ярмо неторопливых быков.

Мальчикам спать не даешь, к наставникам их отправляешь,

Чтобы жестоко они били детей по рукам.

В зданье суда ты ведешь того, кто порукою связан, —

²⁰ Много там можно беды словом единым нажить.

Ты неугодна судье, неугодна и стряпчему тоже, —

Встать им с постели велишь, вновь разбираться в делах.

Ты же, когда отдохнуть хозяйки могли б от работы,

Руку-искусницу вновь к прерванной пряже зовешь.

²⁵ Не перечислить всего… Но, чтоб девушки рано вставали,

Стерпит лишь тот, у кого, видимо, девушки нет.

О, как я часто желал, чтоб ночь тебе не сдавалась,

Чтоб не бежали, смутясь, звезды пред ликом твоим!

О, как я часто желал, чтоб ось тебе ветром сломало

³⁰ Или свалился бы конь, в тучу густую попав.

Что ты спешишь? Не ревнуй! Коль сын твой рожден чернокожим,

Это твоя лишь вина: сердце черно у тебя.

Или оно никогда не пылало любовью к Кефалу?

Думаешь, мир не узнал про похожденья твои?

³⁵ Я бы хотел, чтоб Тифон про тебя рассказал без утайки, —

На небесах ни одной не было басни срамней!

Ты от супруга бежишь, – охладел он за долгие годы.

Как колесницу твою возненавидел старик!

Если б какого-нибудь ты сейчас обнимала Кефала,

⁴⁰ Крикнула б ночи коням: «Стойте, сдержите свой бег!»

Мне же за то ли страдать, что муж твой увял долголетний?

Разве советовал я мужем назвать старика?

Вспомни, как юноши сон лелеяла долго Селена,

А ведь она красотой не уступала тебе.

⁴⁵ Сам родитель богов, чтоб видеть пореже Аврору,

Слил две ночи в одну, тем угождая себе…

Но перестал я ворчать: она услыхала как будто,

Вдруг покраснела… Но день все-таки позже не встал…

XIV

Сколько я раз говорил: «Перестань ты волосы красить!»

Вот и не стало волос, нечего красить теперь.

А захоти – ничего не нашлось бы на свете прелестней!

Донизу бедер твоих пышно спускались они.

⁵ Право, так были тонки, что причесывать их ты боялась, —

Только китайцы одни ткани подобные ткут.

Тонкою лапкой паук где-нибудь под ветхою балкой

Нитку такую ведет, занят проворным трудом.

Не был волос твоих цвет золотым, но не был и черным, —

¹⁰ Был он меж тем и другим, тем и другим отливал:

Точно такой по долинам сырым в нагориях Иды

Цвет у кедровых стволов, если кору ободрать.

Были послушны, – прибавь, – на сотни извивов способны,

Боли тебе никогда не причиняли они.

¹⁵ Не обрывались они от шпилек и зубьев гребенки,

Девушка их убирать, не опасаясь, могла…

Часто служанка при мне наряжала ее, и ни разу,

Выхватив шпильку, она рук не колола рабе.

Утром, бывало, лежит на своей пурпурной постели

²⁰ Навзничь, а волосы ей не убирали еще.

Как же была хороша, с фракийской вакханкою схожа,

Что отдохнуть прилегла на луговой мураве…

Были так мягки они и легкому пуху подобны, —

Сколько, однако, пришлось разных им вытерпеть мук!

²⁵ Как поддавались они терпеливо огню и железу,

Чтобы округлым затем лучше свиваться жгутом!

Громко вопил я: «Клянусь, эти волосы жечь – преступленье!

Сами ложатся они, сжалься над их красотой!

Что за насилье! Сгорать таким волосам не пристало:

³⁰Cами научат, куда следует шпильки вставлять!..»

Нет уже дивных волос, ты их погубила, а, право,

Им позавидовать мог сам Аполлон или Вакх.

С ними сравнил бы я те, что у моря нагая Диона

Мокрою держит рукой, – так ее любят писать.

³⁵ Что ж о былых волосах теперь ты, глупая, плачешь?

Зеркало в скорби зачем ты отодвинуть спешишь?

Да, неохотно в него ты глядишься теперь по привычке,

Чтоб любоваться собой, надо о прошлом забыть!

Не навредила ведь им наговорным соперница зельем,

⁴⁰ Их в гемонийской струе злая не мыла карга;

Горя причиной была не болезнь (пронеси ее мимо!),

Не поубавил волос зависти злой язычок;

Видишь теперь и сама, что убытку себе натворила,

Голову ты облила смесью из ядов сама!

⁴⁵ Волосы пленных тебе прислать из Германии могут,

Будет тебя украшать дар покоренных племен.

Если прической твоей залюбуется кто, покраснеешь,

Скажешь: «Любуются мной из-за красы покупной!

Хвалят какую-нибудь во мне германку-сигамбру,

⁵⁰ А ведь, бывало, себе слышала я похвалы!..»

Горе мне! Плачет она, удержаться не может; рукою,

Вижу, прикрыла лицо, щеки пылают огнем.

Прежних остатки волос у нее на коленях, ей тяжко, —

Горе мое! Не колен были достойны они…

⁵⁵ Но ободрись, улыбнись, злополучье твое поправимо,

Скоро себе возвратишь прелесть природных волос!

XV

Зависть! Зачем упрекаешь меня, что молодость трачу,

Что, сочиняя стихи, праздности я предаюсь?

Я, мол, не то что отцы, не хочу в свои лучшие годы

В войске служить, не ищу пыльных наград боевых.

⁵ Мне ли законов твердить многословье, на неблагодарном

Форуме, стыд позабыв, речи свои продавать?

Эти не вечны дела, а я себе славы желаю

Непреходящей, чтоб мир песни мои повторял.

Жив меонийский певец, пока возвышается Ида,

¹⁰ Быстрый покуда волну к морю стремит Симоент.

Жив и аскреец, пока виноград наливается соком,

И подрезают кривым колос Церерин серпом.

Будет весь мир прославлять постоянно Баттова сына, —

Не дарованьем своим, так мастерством он велик.

¹⁵ Так же не будет вовек износа котурну Софокла.