Лента для ангела.

Глава 1. Черная лента.

Село Черемушкино стояло на семи ветрах. Дорога в него была одна — разбитый асфальт, по бокам — поля, где уже который год никто не сеял, кроме фермера Дятлова. У Дятлова, правда, всё росло, но ему, по слухам, помогала не земля, а кое-кто из администрации района.

В остальном Черемушкино жило как жило: пенсии, самогон, огороды, сплетни. Телевизор смотрели по вечерам. Интернет ловили на крыльце, если встать на цыпочки и вытянуть руку с телефоном в сторону вышки. Молодёжь потихоньку уезжала. Те, кто оставался, либо любили тишину, либо не могли продать хату.

Церковь стояла на пригорке. Покровская, каменная, с облупившимися стенами и жестяной крышей, которая на ветру пела тоскливо, как больная собака. Батюшка Василий — полный, с холёной бородой и голосом, привыкшим к проповедям, — появился в Черемушкино десять лет назад. Приехал откуда-то из-под Твери с женой и двумя детьми. Дом себе купил — крепкий, с резными наличниками, — и быстро вписался. Надежда Павловна пекла хлеб на всю округу. Мария пела в хоре. Игорь ходил в школу и ничем особенным не выделялся, пока не подрос.

Одевался он странно, это правда. В Черемушкино, где все носили куртки с «Адидасом» или базарные пуховики, Игорь появлялся в чёрном, облегающем, с цепочками. Волосы красил в синий, потом в зелёный, потом сбрил налысо, но оставил чёлку до подбородка. На него косились. Батюшка краснел и говорил прихожанам: «Возраст, понимаете, переходный. У всех бывает».

— У всех? — переспрашивала Галина Петровна, продавщица из сельпо. — У моего, слава тебе господи, не было. Нормальные дети есть нормальные.

Игорь слышал это. Не мог не слышать — в селе звук летит далеко, особенно злой. Но молчал. Заходил в церковь редко, только на Пасху и Рождество, и стоял в углу, скрестив руки на груди. Батюшка Василий, глядя на сына, крестился мелко и часто, будто отгонял беса. Надежда Павловна плакала по ночам — соседка слышала.

Никто не знал, что Игорь делал в своей комнате. За закрытой дверью. С чёрными лентами.

Глава 2. Первое воскресенье

Убийство случилось через неделю после того, как Черемушкино отпраздновало День села — с гармошкой, кашей из полевой кухни и дракой между братьями Шубиными, которую разнимал участковый Воронков. Воронков был мужик грузный, усатый, с вечно помятым лицом — единственный представитель закона в радиусе тридцати километров. Начальство в районе его не жаловало, но держали за то, что знал всех поименно и мог заткнуть любой скандал парой крепких слов.

Утром 14 мая, во второе воскресенье месяца, Воронкову позвонила Зоя Кузьминична, учительница на пенсии. Она вышла в огород за луком и увидела соседа — Сергея Малкина, сорока двух лет, слесаря с местного молокозавода. Малкин лежал лицом в грядку, руки раскинуты, и выглядело это так, будто он просто упал и уснул. Если бы не одна деталь.

— У него палец выворочен, — сказала Зоя Кузьминична в трубку. Голос у неё был ровный, учительский, будто она диктовала правило. — Указательный. И ленточка на руке. Чёрная. Бантиком.

Воронков приехал через двадцать минут. Увидел — и сразу полез за сигаретами. Малкин был мужик непьющий, неконфликтный, вдовец, растил дочку-старшеклассницу. Ни врагов, ни долгов, ни тёмного прошлого. Рядом с телом, на земле, лежала Библия. Дешёвое издание, на обложке — потёртый крест. Открыта наугад. Воронков не стал читать — малограмотный, он Библию не жаловал, считал её «книгой для бабушек».

Он вызвал следователя из района. Следователь приехал через пять часов, потому что дороги разбило. Осмотрел тело, покрутил головой, велел фотографировать, забрал Библию в пакет и уехал. Воронкову сказал: «Пиши рапорт. Сердечная недостаточность. Пока не выясним».

Ничего они не выяснили. Не было ни следов, ни отпечатков, ни свидетелей. Малкин в субботу вечером был у себя, пил чай с сушками, смотрел «Криминальную Россию». Дочка ночевала у подруги. Всё. Соседи ничего не слышали. Собаки не лаяли.

Через две недели, снова во второе воскресенье, нашли подростка. Лёшу Березина, пятнадцать лет, из благополучной семьи — отец завскладом, мать медсестра. Лёша пропал в субботу, пошёл на рыбалку и не вернулся. Нашли его в кустах за клубом, метрах в трёхстах от церкви. Та же картина: Библия, вывернутый указательный палец — на этот раз правый, — чёрная лента на запястье. Бантик. Аккуратный, ровный, как подарок под ёлкой.

Воронков смотрел на это и чувствовал, как под ложечкой холодеет. Потому что на Лёшиной руке лента была завязана иначе — бант не сбоку, а строго посередине, как галстук. Он не знал, что это значит. Но понял, что вторая смерть — не случайность.

Начальник из района велел молчать. «Не надо паники, Воронков. У нас дотации на следующий год. На кой хрен нам Черемушкино с маньяком?»

Воронков промолчал. Но в тот же вечер пришёл к Покровской церкви. Постоял под стенами, слушая, как ветер треплет жесть. Потом поднялся на крыльцо и постучал в тяжёлую дверь.

Батюшка Василий открыл не сразу. Был в подряснике, без креста, с заспанным лицом.

— Отец Василий, — сказал Воронков. — Мне поговорить с вами надо. И с Игорем.

Глава 3. Допрос

Батюшка сидел в кабинете у Воронкова — маленькой комнате с портретом президента и папками, пахнущими махоркой. Руки положил на колени, бороду расчесал. Говорил спокойно, с лёгкой обидой:

— Михаил Егорыч, вы сами подумайте. Я человек божий. Я не то что убить — муху не обижу. Соседи подтвердят.

— Подтвердят, — кивнул Воронков. — Только вот Библия. И палец на церковь. Это неспроста, отец Василий. Кто-то хочет, чтобы мы на вас подумали.

— Или на сына, — тихо добавил батюшка. И тут же закрыл рот, будто сказал лишнего.

Воронков насторожился:

— Почему на сына?

Батюшка вздохнул. Долго мял в пальцах край рясы. Потом сказал:

— Игорь… у него характер. Вы сами знаете. Людей не любит. Чёрное носит. В церковь не ходит. На днях я нашёл у него в комнате… вещи. Странные. Ленты, Михаил Егорыч. Чёрные ленты. И ножницы такие — маленькие, парикмахерские. Зачем они ему?

Воронков не ответил. Но в тот же день приехал с понятыми в дом священника. Обыск провели вежливо — Надежда Павловна плакала, Мария молчала, глядя в пол. Игорь стоял у окна, скрестив руки, и не проронил ни слова. Был он тощий, бледный, с синяками под глазами. Чёлка падала на лицо. На нём была чёрная футболка с черепом и узкие джинсы с цепью. В комнате пахло табаком и ещё чем-то сладким, незнакомым.

Ленту нашли под подушкой. Такую же, как на запястьях убитых. Чёрную, атласную, с бантиком — только бант был не завязан, а лежал отдельно, будто Игорь тренировался делать такие же.

— Это не моё, — сказал Игорь. Первый раз за весь обыск. Голос низкий, хриплый, почти взрослый. — Мне подбросили.

— Кто? — спросил Воронков.

— Не знаю.

— Может, отец? — Воронков посмотрел на батюшку. Тот стоял в дверях, бледный, сжав кулаки. — У вас с отцом какие отношения?

Игорь усмехнулся. Невесело, одними уголками губ:

— Он меня проклял. В прошлом месяце. За то, что я… не такой. Так что спросите у него. Может, он знает.

Батюшка шагнул вперёд, но тут же остановился. Надежда Павловна заплакала в голос.

Игоря забрали в тот же вечер. Без ордера, без адвоката — в Черемушкино это было не принято. Посадили в «уазик» и увезли в райцентр. Воронков смотрел вслед, курил и чувствовал, что что-то здесь не так. Но что — не понимал.

В следующие три месяца убийств не было.

Глава 4. Тишина

В Черемушкино снова наступил покой. Тот самый, тяжёлый, как болотная вода. Бабы перестали запирать двери на ночь. Мужики снова оставляли велосипеды у магазина. Дети бегали дотемна, и никто не кричал им: «Идите домой, там маньяк!»

Игорь получил пожизненное. Судили его быстро, почти без свидетелей. Защитника дали плохого, молодого, который кивал на каждом слове судьи. Игорь не плакал, не кричал, не просил о помощи. Только перед самым приговором обвёл глазами зал — посмотрел на отца, на мать, на сестру. Мария отвернулась первой. Надежда Павловна закусила губу, но осталась стоять. Батюшка Василий смотрел прямо, не мигая.

— Ты знаешь, — сказал Игорь одними губами. Ему не ответили.

В колонию от него не пришло ни одного письма. Семья не навещала. В селе говорили: «Поделом ему, антихристу». И только Воронков по ночам не спал.

Он сидел на крыльце своего дома, пил чай из кружки с отбитым краем и смотрел на церковь. Та стояла на пригорке, тёмная, молчаливая, и ветер пел в её крыше. Через три месяца после ареста Игоря Воронков вдруг понял, что не помнит лиц убитых. Помнит только ленты. Чёрные. С бантиками.

«Подарок, — подумал он. — Кому подарок?»

Он докурил, затушил бычок в жестяной банке и пошёл в дом. Завтра нужно было писать рапорт о закрытии дела.

Но что-то внутри подсказывало: рапорт он напишет не завтра.

Глава 5. Четвёртый месяц

Воронков проснулся за час до рассвета, хотя будильник не ставил. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон — тот самый, что всегда предвещал беду. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Четвёртый месяц пошёл с того дня, как Игоря увезли в райцентр. Четвёртый месяц тишины.

«Сто семнадцать дней, — подумал он. — Сто семнадцать дней без единого трупа».

Он встал, умылся ледяной водой, натянул форму и вышел на крыльцо. Церковь на пригорке темнела молчаливым силуэтом. В доме Коломенских не горело ни одного окна. Воронков перекрестился, не зная зачем — привычка, наверное. Или предчувствие.

Звонок раздался в четверть девятого. Звонила Зоя Кузьминична — та самая, что нашла первого. Голос у неё был ровным, учительским, но в нём прорезалось что-то новое. Усталость. Или обречённость.

— Михаил Егорыч, — сказала она. — Опять.

Воронков молчал несколько секунд. Потом спросил:

— Кто?

— Девушка. Молодая. Я её не знаю. Вроде из райцентра. У нас таких нет.

— Лента?

— Да. И библия. И палец. Всё как у тех.

Воронков натянул куртку прямо на домашнюю фуфайку и вышел. Ноги несли сами. По дороге звонил начальнику — тот не брал трубку. Звонил в морг — обещали приехать через час. Звонил жене — сказал, что задержится.

Жена не ответила. Она уже привыкла.

---

Глава 6. Золото и алая помада

Нашли её у старой водокачки, за полем, в полукилометре от церкви. Место глухое — раньше там пасли коров, но после второго убийства мужики перестали водить скотину так далеко. Боялись.

Воронков подошёл и замер.