Глава 4

Сестрица растерянно уставилась на меня, не понимая, как себя следует вести. Но потом вдруг улыбнулась мне вполне открыто и дружелюбно:

– Привет, Ольга! Сто лет тебя не видела. Рассказывай, что ты и как ты.

Инга с облегчением суетилась, накрывая кофейный столик и выставляя конфеты с печеньем. Сестра представила нам своего жениха Михаила, вежливого и спокойного парня.

– Он сын папиного партнера по бизнесу. Мы познакомились в мэрии, на рауте, совершенно случайно! И вот… – Анжела протянула мне руку, показывая обручальное кольцо с россыпью бриллиантов. Михаил вежливо и дружелюбно улыбался, с нежностью поглядывая на мою сестру.

Этот заказ мы все-таки получили. Предполагаемая сумма в конце счета, которую на ухо мне озвучила Инга, была раза в два больше, чем обычно выделялось на местные свадьбы.

Анжела, конечно, немного хвасталась бизнесом жениха, но в целом вела себя как обычный человек, который рад встретить старую подругу. Более того, через пару дней она подкатила вечером к агентству и, не слушая наших в Валеркой возражений, увезла нас в роскошный загородный дом.

-– Вот. Папуля мне на свадьбу дарит! Да вы не стойте, проходите, топайте к бару и выбирайте питье себе по вкусу. Оль, закуски достань из холодильника.

***

До свадьбы сестры было еще полгода. Она непременно желала, чтобы торжество произошло весной, во время цветения садов.

Валерка корпел над эскизами оформления банкетного зала, арки, где будет проходить выездная сессия ЗАГСа, нескольких фотосессий и прочих, сопровождающих любую свадьбу, памятных мест. Денег на мишуру велено было не жалеть.

Свадьба планировалась на американский манер. Анжела советовалась со мной по поводу цвета и фасона платьев для подружек невесты, а я поражалась её искреннему желанию устроить из собственной свадьбы роскошное шоу. Мы с Валерой собирались тихо расписаться примерно через год-полтора, когда деньги на нашу квартиру уже накопятся.

Первое время Анжела довольно часто заезжала к нам со своим женихом и утаскивала нас то в уютную двушку возле универа, которую подарил ей Родион Олегович и где она жила сейчас, то в какое-нибудь пафосное кафе, где мы за вечер оставляли чуть не половину зарплаты, а то и просто на шашлыки в свой загородный дом. Там в задних комнатах все еще шли какие-то работы, но холл, кухня, две ванные комнаты и три спальни уже были полностью готовы и меблированы.

Не могу сказать, что мне с ней было так уж интересно, но мне нравился ее Михаил, серьезный и вежливый парень. Да и Валера постоянно уговаривал меня потерпеть:

-– Солнышко, это же для нашего будущего! Ты вспомни сумму заказа. Не дай Бог, она передумает… – и, видя, что я подустала от этих гулянок, добавлял: – Представь, какая сумма сразу отложится на наше семейное гнездышко! Ну, в самом деле, малыш, не рожать же нам ребенка в крошечной однушке. Впрочем, если тебе так уж тяжело, я попробую что-нибудь сделать.

Возможно, он поговорил с Анжелой, потому что встречи хоть и не прекратились совсем, но стали гораздо реже. Тем более что у Валеры появилась подработка: он взялся оформлять какой-то из домов в Березовке.

-– Видишь, как полезно иметь таких родственников! Анжела же и нашла для меня эту подработку.

–– Валер, а ты не боишься? Ты же все-таки не дизайнер.

–– Ты что, сомневаешься в моих силах?!

Честно говоря, сомневалась. Мы проработали вместе почти два года, и я со временем поняла, что все идеи оформления он тупо качает с образцов в интернете. Я давно уже собиралась поговорить с ним на тему посещения каких-нибудь хороших курсов. Признаться, оформлять помещения мне нравилось и самой. Мне казалось, что мы сможем вдвоем развиваться в этом направлении. Это было бы здорово! Со временем мы начали бы свой собственный бизнес, и я могла бы ему иногда помогать.

Все мои мысли и планы на будущее разбились в один из отвратительных октябрьских дней. За окном хлестал дождь пополам со снегом. Валера все еще не вернулся домой со своей шабашки, которой он отдавал очень много времени. Я сидела на подоконнике старой хрущевки и ждала, когда он приедет. Ждала час, и два, и три…

Ждала, даже понимая уже, что сегодня он и не вернется: последний рейсовый автобус из Березовки пришел почти два часа назад. Как на грех, после работы он ухитрился оставить телефон дома, и я просто сходила с ума от беспокойства.

“Надо накопить хоть на простенькую машину! Конечно, заказчики где-то устроят его спать, но это же совсем не дело!”

В дверь позвонили, и я резво кинулась в прихожую и щелкнула замком, не задумываясь. Но вместо Валеры увидела Михаила. Тот был, пожалуй, более хмур и сосредоточен, чем обычно. Сердце у меня зачастило:

-– Что… что случилось?!

–– Я думаю, Ольга, вам нужно поехать со мной.

–– Валера… Он живой?! Живой?! Да не молчи ты!

Михаил кивнул, глядя, как я судорожно натягиваю кроссовки на босу ногу, и добавил:

-– К сожалению, живой и здоровый.

Сказано это было таким тоном, что я замерла, глядя на него и прижимая к груди снятую с вешалки куртку. Кажется, я даже уже понимала, куда он меня повезет, но просто отказывалась в это верить…

До Березовки мы доехали минут за пятнадцать. Я много раз видела, как аккуратно водит Михаил, но сегодня он гнал, как будто был пьян. А я даже не чувствовала страха, только какое-то ледяное оцепенение. В машине царило тяжелое, неприятное молчание, нарушать которое не торопились ни он, ни я.

Загородный дом Анжелы почти полностью был погружен во тьму. Только розово-зелено-красным подмигивала подсветка в одной из комнат. В той, где огромное панорамное окно выходило в сад.

Мы не прятались и не скрывались, шагая по широкой плиточной дорожке, и фонари, снабженные датчиками движения, вспыхивали желтыми шарами в метре от земли. На землю падали и сразу же таяли крупные хлопья снега. Волосы промокли, становилось зябко и я плотнее запахнула куртку, почти представляя, что сейчас увижу: они там, за окном, целуются. Но где-то в глубине души верить в это мне не хотелось, и я упрямо вышагивала вслед за Михаилом.

Там, в окне, в этих разноцветных всполохах мы и увидели Анжелку с Валерой. На ней был розовый кружевной пеньюарчик, открывавший все, что только возможно. Бедра Валеры украшало махровое полотенце…

Я не хотела этого видеть, я не хотела это запоминать, я просто хотела остаться одна…

Машинально развернувшись, я, как раненый зверь, тащилась по дорожке назад, в темноту и тепло машины. Мне хотелось спрятаться от всех, никому не показывать, как мне больно и тошно. Спрятаться от всего увиденного, зализать раны…

Михаил же, напротив, громко, не стесняясь, барабанил в дверь и что-то требовал. У соседних коттеджей стали оживать голоса собак, и я захлопнула дверь машины, отсекая себя от звуков. Мыслей не было никаких совершенно, навалилась дикая апатия. Мне казалось, что я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Не знаю, сколько времени прошло и что там было в доме. Новенький форд Михаила надежно глушил все звуки с улицы.

Водительская дверь внезапно распахнулась, и Анжелка шлепнулась на сидение в том самом своем пеньюарчике, сейчас промокшем насквозь. Мотор взревел, машина несколько раз дернулась, неуклюже развернулась и рванула по мокрому асфальту.

Меня сестра заметила не сразу. Только выскочив из поселка, она подняла глаза в зеркало и встретилась со мной взглядом. Длинно нецензурно выругалась и спросила:

-– Ну что таращишься?! А чего ты хотела?! Думаешь, он был с тобой от неземной любви, что ли? Ты просто бесплатная обслуга!

Ответить я ничего не успела. Оторвав взгляд от зеркала, Анжелка странно завизжала. Даже сквозь стекла форда было слышно визг шин по асфальту. Глаза резануло ярким слепящим светом встречных фар. Очень близких… страшно близких…

А потом резкая боль ворвалась в мое тело…

Сила ее была такова, что сознание начало меркнуть. И даже летящие в меня осколки стекла как будто застыли в воздухе, так и не коснувшись моей кожи.

Глава 5

Я пришла в себя оттого, что зуб на зуб не попадал, и тело трясло крупной дрожью. Сильно болела голова, ощущались слабость и тошнота. Дымом пахло так, как будто я держу голову с подветренной стороны костра. Я вяло завозилась, одновременно пытаясь встать, открыть глаза и понять, что именно говорят люди вокруг. Глаза я открыла, но увиденное заставило меня со стоном улечься вновь.

Тесная деревянная комнатенка, крошечное узкое окно открыто нараспашку. Оттуда густыми клубами пара врывается ледяной воздух и падают лучи холодного зимнего солнца. Две женщины в какой-то невразумительной, многослойной и длинной одежде бормочут странную ерунду:

-– Ишь, в себя приходит …

–– Дак и слава Богу! Я уж думала, совсем угорели…

А самое необычное то, что рядом со мной “валетом” лежит еще кто-то. Кто-то, кто очень знакомым Анжелкиным голосом нудит:

-– Я еще пить хочу! Дай мне кружку, а эта подождет! – думаю, под словом «эта» подразумевали меня.

Я снова попыталась открыть глаза и понять, что происходит. Изображение плыло и двоилось. Одна из женщин, обхватив меня за плечи, начала вливать в горло какой-то противный чай, приговаривая:

-– Оно завсегда от угару помогает. Пейте, барышня, пейте.

Девица, лежащая со мной в одной постели, весьма ощутимо пихнула меня ногой и злобно заявила:

-– Да не сдохнет же она! Пить мне еще подайте!

Глаза закрывались сами собой. Женщина помогла мне лечь, и я просто внимательно слушала, пытаясь понять, где я нахожусь? Место было мне совершенно незнакомо. На лоб легла какая-то странная штука. Я испуганно вздрогнула и, приоткрыв глаза, не сразу сообразила, что это обыкновенный капустный лист. Женщина, которая положила мне эту пакость на лицо, легонько хлопнула меня по руке, как бы объясняя, что снимать лист не нужно, и сказала:

-– Не трогайте, барышня, капуста завсегда от угару лучше всего помогает.

Не знаю, целительная ли сила капусты или просто отвратительное физической состояние сработали, но я погрузилась в какую-то вялую дрему.

Более-менее в себя я пришла уже после полудня. Зимнее солнце за окном сместилось. Окно было закрыто, а в комнате дружелюбно потрескивала печка. Я потянулась и села, чувствуя себя значительно лучше. Но от этого движения сердце учащенно забилось. Да, есть еще слабость, сухость во рту, но в целом соображала я почти нормально. Достаточно нормально для того, чтобы вспомнить, как умирала…

Непроизвольно передернув плечами, я сжалась в комок: слишком уж ужасно все произошло… И Анжела… Анжела погибла?! Сердцебиение понемногу успокаивалось, а я все не могла взять в толк, где я нахожусь.

Комната странная и совершенно чужая. Стены из неряшливо ошкуренных бревен. На них ни краски, ни масла для сохранности, дерево посеревшее и какое-то грязное. Подо мной не слишком широкая и очень твердая кровать. Вместо простыни – какая-то цветастая застиранная тряпка. Пододеяльника нет вовсе, и темно-красное засаленное одеяло выпустило несколько клоков серой ваты через прорехи.

Больше всего смущал странный звук, исходящий от второго человека в моей кровати. Я потянула одеяло, и увидела, что соседка уткнулась лицом в тощую подушку и тихонько всхлипывает.

-– Эй… Ты чего плачешь?

Девушка последний раз длинно всхлипнула и, неловко подогнув колено, села. Вытерла глаза рукавом и довольно грубо бросила мне:

-– А что, по-твоему, я уписаться должна от радости? Ты что, не понимаешь, что меня похитили?! Привезли в какой-то дурдом, тетки тут полоумные таскаются, мобильника нет… Да ты знаешь, кто мой отец?! Мой жених с сыном мэра дружит! Этих уродов когда найдут, их всех поубивают!

Как ни туго я соображала сейчас, но речь этой девушки настолько напомнила мне сестру, что я, неуверенно уставившись на нее, спросила:

-– Анжела, это ты?

Девица, вытаращившаяся на меня, была весьма миловидной блондинкой, но это единственное, чем она походила на мою сестру. Совершенно другие черты лица, другая фигура, даже структура волос другая. Только капризно-недовольное выражение на лице совершенно Анжелкино.

Блондинка несколько минут рассматривала меня молча и подозрительно, а потом брюзгливо заявила:

-– Что-то я тебя не помню. Ты кто такая?

Мысли в моей голове все еще расплывались выброшенными на берег медузами: чужая незнакомая комната, совершенно непохожая на сестру девица, которая почему-то говорит точно как она, и клубы морозного воздуха…

Когда утром было открыто окно, в него врывались довольно объемные и густые клубы. Такое бывает только при очень сильном морозе. Я живу в Подмосковье. У нас поздняя осень с дождем и снегом, и до настоящих морозов еще месяца полтора, не меньше…

Даже не слишком соображая, зачем я это делаю, я задрала длинную льняную рубаху, обнажая голые ноги, и растерянно начала водить пальцами над левой коленкой. Там должен быть небольшой шрам. Всего сантиметра полтора. Он очень старый. Появился у меня в детстве и был со мной столько, сколько я себя помню. А сейчас он почему-то исчез…

Я поднесла руку поближе к лицу, уже понимая, что и кисть какая-то не такая, как была. Но рассмотреть внимательно мне не дала соседка:

-– Эй, ты… Как там тебя? Ты чего замолчала? Или ты тоже, как эти, психическая? – девушка опасливо подтянула ноги, отодвигаясь от меня, и даже заерзала попой, старясь забиться в угол.

Я на несколько мгновений прикрыла глаза, пытаясь связать воедино то, что я помнила, с тем, что я видела сейчас. Накатило какое-то странное состояние безразличия и апатии. Я равнодушно ответила:

-– Я Ольга Александровна Ингерд. Предполагаю, что ты Анжела Родионовна Ингерд. Если я не ошиблась, то это никакое не похищение…

После этого я уткнулась лицом в подушку и заплакала.

Анжелка трясла меня за плечо, что-то утверждала сама, что-то спрашивала, потом перешла к требованиям и крикам. Не знаю, сколько времени это продолжалось и почему я даже не попробовала подойти к окну и посмотреть, что там, не попробовала открыть дверь и попытаться понять, где мы находимся и что вообще случилось. Через некоторое время слезы кончились, а этот странный и непонятный мир и уставшая верещать Анжелка остались.

Наверно, на некоторое время я вновь задремала. И эта блондинка, соседка по кровати, тоже. Проснулись мы оттого, что в комнате кто-то разговаривал:

-– …вот сейчас супчику похлебаете, кашки отведаете, а завтра с утречка уже и в дорогу. Ежли Господь пошлет добрый путь, то к вечеру дома будем. Оно, конечно, утомила вас дорога, барышни, да и трактир вона какой негожий попался: и хозяин пьющий, и прислуга нерадивая. А только потерпеть совсем малость осталось.

Обе мы молча сидели на кровати, не рискуя вставить ни слова. Думаю, пока я рыдала, сестрица успела убедиться в том, что находится не в своем теле. Ничем другим я ее молчание объяснить не могу.

День клонился к вечеру, и в комнате было весьма сумрачно. На столе горела свеча, но женщина закрывала ее от нас своим телом, и по неровным стенам комнаты бегали страшноватые тени от ее движений.