– Ой! – Неожиданно воскликнула Аля. – Колечко. Какое красивое!

– Покажи. – Остановилась Люба. И, не видевшая его прежде, девушка сразу узнала перстенек всей силой женского чутья. – Это то самое, которое мне Антон подарил, а я потеряла.

– А я хотела себе взять. – Вздохнула Алька.

– У тебя пальчики еще маленькие. – Нашлась девушка. – Вырастешь – тебе тоже любимый парень подарит.

Теперь на Любином тонком безымянном пальце красовался узкий серебряный перстенек, в центре которого, словно бутон, обрамленный лепестками, красовался небольшой фианит.

Наконец, все собрались, загрузили машину, сели: дядя, бабушка, Люба, Варька, которая вызвалась ее проводить до совхозной деревни, где ей теперь очень нравился один невысокий веселый парнишка и к которому она намеревалась зайти, и белый кот Катанька (названный еще папой в честь легендарного комиссара из итальянского сериала). Антон стоял у машины растерянный, с опущенными плечами, изредка поднимая от земли очень длинные густые ресницы. Люба подошла, чмокнула его, помахала рукой. Машина тронулась. Обернувшаяся Люба долго смотрела на одинокую фигуру, с тоскливым видом смотревшую вслед… Теперь она уехала «насовсем». За поворотом они с Варькой расхохотались. В совхозной деревне девчонки быстро выскочили из машины и радостно, почувствовав опьяняющий дух свободы, побежали к подругам, где и провели весь день. Обратно возвращались уже в сумерках, пешком – так, чтобы никто не заметил. Варька сразу направилась к ребятам.

– Я замок не буду снимать, зайду через заднюю террасу. Свет тоже зажигать не буду. Перекушу – и к вам. Только не выдай меня!.. – прошептала Люба.

Варька, усмехнувшись, кивнула. Через полчаса Люба стояла на пороге у друзей. Тихонько постучала. Дверь открылась – на пороге стоял Антон. Он побледнел и отшатнулся, а потом кинулся к ней, прижался, как ребенок, зашептал что-то невразумительное… Все молчали, наблюдая. На следующий день его друзья – Серега и Сашка уехали в Калугу. Антон остался. Теперь они были вдвоем и счастье захлестывало их с головой.

Потом Люба все же уехала учиться, но и в Москве бредила им, думала, писала письма. И он писал – признания, стихи. Однажды, когда Люба лежала в больнице, Катькина мама, тетя Таня, передала ей конверт от Антона. Письма тогда были бумажные – длинные, красивые, с рисунками, рифмами и песнями, засушенными цветами между страничек, и на нескольких листках нужно было уместить все события и свои чувства… Люба перечитывала и вздыхала – Антон оставался в деревне сторожить картошку, когда его заберут в город – неизвестно. В мае он потерял отца, с матерью не общался, колледж окончил – сам себе хозяин и сам себе семья.

Потом, когда завершился сезон и Антон вновь оказался в Калуге, то начал приезжать к ней в Москву – каждые выходные. Даже живя в разных городах, они не разлучались – Антон был рядом, он не отпускал ее, окружил собой, не позволял даже подумать о чем-то или ком-то другом. Он строился посменно в пельменный цех, но однажды, уже зимой, приехал расстроенный, сказал, что его уволили за драку с начальником. Люба, растерявшись, позвонила Кате – в Москве они тоже постоянно общались и дружили. В тот же день для Антона была найдена работа на фирме добродушной тети Тани. Больше он не уезжал. Семейная жизнь началась как-то сама собой, ее никто не планировал, даже не ожидал. Но в восемнадцать – девятнадцать лет, вдобавок при наличии влюбленности и страсти, при отсутствии четко сложившихся стереотипов, которые мешают наладить личные отношения людям более старшего возраста, все складывалось естественно, как само собой разумеющееся. Бурные ссоры, страстные примирения, эйфория сумасшедшей нежности… Люба даже не замечала, что ее чувства в разы сильнее.

И сейчас у идущей по погрустневшей улице Любы вновь всплыли воспоминания, всколыхнулись те чувства, овевавшие счастьем их первый совместный год. В глазах предательски защипало. Она остановилась.

– Послушай! – Мысленно выкрикнула она себе. – Ты не помнишь, как он на следующий день после росписи превратился в резкого и хамоватого парня? Ты забыла, что когда пришли с ним разбираться местные, деревенские, во главе с Женькой, который не мог поверить, что ты вышла замуж за другого, хоть и не встречались давно, ты, уже беременная, глупая соплячка, закрывала его собой! Ты, а не он – спасал тебя и ребенка! И благо, когда по ошибке ударили тебя и ты закричала «Живот!», нападавшие поняли, что ты ждешь ребенка, и ушли. А потом… сколько ты плакала, нуждаясь в поддержке, а от тебя отмахивались, называя «слоном» (удивительно – почему беременные жены так раздражают мужчин?). А как он сокрушался, что ты на год старше и когда ему будет только 39, тебе исполнится целых сорок? Это ему таджик на работе сказал. А когда первую машину угоняли, ты рванула к двери: «Пойдем!», а он сказал: «Иди, а я не побегу». А Наташу? Как он влюбился, когда у тебя был грудничок на руках и сначала – выпускной курс универа, а потом работа посменно с мамой, потому что денег постоянно не хватало. И похабные сообщения от этой Наташи, которые он тебе для чего-то зачитывал… А как однажды утром, он разбудил утром и начал что-то выговаривать, уходя на работу (даже непонятно, зачем растолкал – ты и так разрывалась между работой и домом с малышом, не имея даже стиральной машинки), стал говорить, какая Наташа замечательная, а ты… А ты – в этот момент поняла, что больше его не любишь, словно выключатель щелкнул в душе. Да, глупенькая, ты прожила с ним еще довольно долго, пытаясь сохранить сыну видимость полной семьи. И что? Твоя молодость, проведенная не с тем человеком, две попытки уйти и увенчавшиеся старания Антона вернуть тебя «Я без тебя, как одинокий орел на вершине горы», «Я как одинокое облако, плывущее по бескрайнему небу», а ты добрая, доверчивая… И что ты получила теперь? – Люба стояла посреди улицы, и перед глазами мелькали те картинки прошлого, которые и привели к разводу. Слезы уже высохли, она смотрела вдаль, будто видя перед собой не дома и дорогу, а свой ошибочный путь. – Ты всегда расстраивалась, когда подружки в выходные гуляли с детьми вместе с мужьями, а твой находил отговорки и, бродя с ребенком одна, ты наблюдала за отцами других детей – какими они могут быть заботливыми и любящими… А вы оставались одни, без отца и мужчины, который был так нужен вам. Вот объективно, посуди сама, – продолжала размышлять она, – парень из комнаты в общаге в провинциальном городе. А тут москвичка. Суперприз, если объективно. Вот если б тебе так? Если б мне так… – ответила своим мыслям Люба, я бы была благодарна и ценила, даже если бы не любила. Но – мне не нужно было от него благодарности, достаточно хорошего отношения ко мне, семье, любви к нашему ребенку. Я просто хотела счастья – обычного, человеческого, женского. Ведь я выходила замуж навсегда! – И, вдохнув свежего апрельского воздуха, она шагнула вперед, словно переступив сейчас и через неудавшийся брак, который она столько лет боялась оборвать, и через развод – даже если многие потом будут корить за него, бередя душу. Не все люди имеют чувство такта, к сожалению… А сейчас молодая красивая девушка с белокурыми кудрями на плечах просто шла, щуря большие карие глаза от яркого солнца, и вновь улыбалась. Есть она и есть сын – на перекрестке судеб два их мира соединила одна дорога, и она как мать должна сделать этот общий путь как можно лучше. И она постарается!

Время после развода полетело незаметно. Люба ушла с головой в работу, а еще больше – в школьную жизнь сына, заканчивающего первый класс. Учеба давалась нелегко – в первую очередь потому, что сын не хотел идти в школу. Некоторые дети живут по принципу «как родители скажут», хотя таких все меньше в новых поколениях. И ее Богдан, конечно не из таких. У сына с младенчества проявлялся твердый мужской характер – еще до переезда к бабушке после смерти деда, на старой квартире в «хрущевке» соседка удивленно смеялась: «У нас подъезде несколько грудничков. Почему слышно только твоего?». Он не плакал, а требовал, настаивал на своем, придерживался определенного мнения с самого детства и старался не делать то, что ему претило. И в то же время он думал серьезнее и воспринимал все глубже, чем большинство его сверстников. К тому же – наверное это была их общая черта характера – первое отношение к человеку было доброе и доверительное, а потом исходя из поступков – взаимное. Есть люди, которые считают добро слабостью и пользуются по мере сил, есть те, которые вообще не лезут в дебри размышлений и относятся проще… Таким наверное живется легче, им можно даже по-доброму позавидовать. Но они вдвоем были не из таких.

Сколько раз Люба вспоминала, как ее Богдан вечером 31 августа накануне утренней линейки, открывавшей двери в школьную жизнь, долго не мог уснуть – вспоминал, как было хорошо в садике, волновался, что ждет его в школе. Люба, смеясь, успокаивала впечатлительного мальчишку:

– Так же и будет хорошо. Новые друзья и учительница хорошая.

Молодая и эффектная учительница, и правда, столько раз говорила о том, какой у нее опыт и как замечательно она ладит с детьми… Но Богдан словно почувствовал заранее и был прав в своих беспокойствах – его она невзлюбила с первого взгляда, то ли за некоторую мальчишескую расхлябанность, то ли за привычку витать в облаках.

Школьный психолог, вызвавшая к себе немного напуганную Любу, с улыбкой успокоила растерянную мать:

– Знаете, у нас в институте был преподаватель – волосы торчком, галстук на спине. Но какой умнейший и творческий человек! Ему просто не до этих мелочей. Вот и у Вас ребенок такой же – одухотворенный, интересный, но он не постоянно внимателен на уроках, а часто пребывает в своих мыслях и мечтах.

Учительница же на высказывание Любы, что сын замкнулся, резко ответила:

– Вы совершенно не знаете своего ребенка! Он абсолютно не общительный, дикий, весь в себе.

Хорошо, что этот разговор слышала мама девочки, с которой Богданчик был в детском саду, она тут же вступила в спор:

– Моя Лена тоже говорит, что Богдан сам на себя не похож стал. В садике всегда был веселый, радостный, а теперь ходит мрачный, понурый, ни с кем не разговаривает.

Учительница только пожала плечами. Позже, правда, она говорила Любе, что та была права, что Богдан – и правда, открытый, добрый, веселый. Люба только усмехнулась уголками губ. Но было уже поздно. Нелюбовь к ее ребенку крепко проросла в сердце учительницы. Участие Любы в жизни класса, в родительском комитете – уже ничем не могло помочь. И сейчас, после развода, главным для матери было поддержать сына, подбодрить его, ведь в школу он шел, как на каторгу, точно зная, что ничего хорошего его там ожидать не может. По мере нахождения в родительском комитете и общения с учительницей Люба начала понимать, какую ошибку она совершила, записав сына в класс этой рекламирующей себя дамы…У Любы тоже было педагогическое образование, но преподавать она не хотела, потому что искренне считала, что учителя и врачи – это профессии, в которые приходят по призванию, и лучше не работать по этим специальностям, чем делать это плохо, без любви. Учителя, если вы равнодушны к детям, а тем более – если они вас раздражают и злят, зачем вы идете в школу? Можно прекрасно перебирать бумажки в офисе за такую же зарплату и ненавидеть взрослых коллег, а не детей, лишь открывающих для себя этот мир. Если уж так хочется кого-то ненавидеть…

Однажды Оксана Вадимовна вызвала Любу по какому-то организационному вопросу как члена родительского комитета. Другие активные мамы из совета класса уже спешно переводили от нее детей в другие школы, и комитет заметно поредел, заниматься делами класса становилось некому. После нескольких фраз по сути дела учительница неожиданно всплеснула руками:

– Любовь Юрьевна, Вы только посмотрите на эти шторы!

Девушка огляделась – органза цвета пыльной розы смотрелась очень красиво и придавала классу особую стильность.

– Прекрасные шторы. Очень подходят сюда.

– Неужели Вы не видите! Я попросила одну из родительниц их постирать, а она их плохо прогладила! – С искренним отчаянием воскликнула учительница.

Люба еще раз посмотрела на шторы – гладкие, ровные, очень нарядные и, удивленно подняв бровь, – на учительницу, горестно закатившую глаза.

Разговор продолжился, но минут через двадцать Оксана Вадимовна, бросив взгляд в сторону окна, вновь заломила руки:

– Нет! Я не могу видеть эти шторы!

Люба смотрела на нее прямо и внимательно, с долей ужаса – теперь она понимала, за что учительница, которую выводят из себя не видимые глазу шероховатости на гладкой органзе, не любит ее сына… Но переходить было некуда – забирала в основном бабушка, а остальные школы были намного дальше. Оставалось бороться.

Впрочем появилась еще одна причина, по которой Любины ноги сами шли в школу – там было несколько кружков, чтобы занять детей после занятий, одним из них был вокально-театральный. А Богдан с детства тянулся к музыке. Еще будучи пятилетним, он настоял, чтобы его отдали в музыкальную школу, правда, тогда учеба продлилась всего лишь несколько месяцев. Теперь же жизнь просто преподнесла вокальные занятия на блюдечке – прямо в школе, после учебы. Когда Люба впервые увидела учителя пения, она дома рассмеялась, впрочем, не скрывая восхищения: «Тарзан какой-то!». Высокий, подтянутый, с волевым и одухотворенным творческим лицом, с горящими глазами, волнами длинных, черных, кудрявых волос, стремительный и быстрый, в общении он оказался спокойным, вежливым и удивительно милым. Люба, еще заполняя документы на посещение кружка, невольно скользнула глазами по правой руке учителя, сидевшего напротив. Зная по себе эту боль от измены любимого человека, и неважно – моральной или физической, и помня историю с Наташей, подкосившую, а по сути и разрушившую ее брак, – она считала запретной и невозможной для себя связь с женатым человеком, поэтому, чтобы упростить ситуацию, просто не воспринимала женатых как мужчин. Кольцо было. Люба опустила глаза. Он что-то говорил, объяснял, глядя на нее, словно пытаясь удержать. В ее глазах уже была свобода, и, возможно, – поиск своего человека (тогда, прошлой осенью, она уже находилась в стадии развода). Это ощущение жило в ее душе и, быть может, витало в воздухе вокруг. Наверное, люди это чувствовали. У счастливых – один взгляд, у несчастных – другой, у свободных – третий. Поза, глаза, манера говорить незаметно выдают о человеке больше, чем он сам хочет показать. Любе было невесело остаться одной, но в ее душе зажглась надежда на счастье. Супружество, полное скандалов, потерянной тоски и безысходности, отошло назад, в прошлое, о нем вспоминать не хотелось. Наверное, всегда человек, избавившись от чего-то тяготившего его, начинает часто и глубоко вдыхать жизнь полной грудью – словно до этого долгое время не дышал. Вот и у Любы сейчас было лишь ощущение тумана в голове от переизбытка живительного кислорода, которого ей так не хватало десять лет, и чувство свободного полета – и это, конечно, отражалось в глазах. Видимо, Олег Игоревич, учитель вокала, ощутил это веяние, он смотрел пристально, не отрываясь и, не замолкая ни на секунду, горячо и увлекательно рассказывал о чем-то. Люба слушала вполуха – ей хотелось поскорее убежать от его внимательного взгляда – она понимала – искра мелькнула, и ничего с этим сделать уже нельзя, она пробежала сама, без ее, Любиной, воли, оставалось только – скорее исчезнуть, оборвать и не думать. Выйдя на порог школы, она вздохнула с облегчением – ребенка можно приводить к школьному порогу и не встречаться с учителем. Она отмахнулась сама от себя – какая ерунда лезет к ней в голову. Во-первых, маленьких нужно провожать в здание и видеть, что малыш прошел турникет рядом с охранником, а во-вторых, она понимала, что обманывает себя, думая, что, минимизируя общение, сможет избежать того, чего быть не должно. Ведь иногда смотришь на человека, встречаются взгляды, идет беседа и ты понимаешь – это твой человек, что-то внутри тебя понимает какую-то духовную связь, вмиг установившуюся с этим незнакомцем. Это очень редкое чувство. От него очень трудно избавиться. И оно, как правило, взаимно.

Люба решила стараться не видеться с учителем музыки. Занятия начались в октябре, она еще не была разведена, и полгода у нее успешно получалось встречаться с ним изредка, мельком – общие фразы, вопросы по учебе и снова этот его пристальный взгляд. А весной он вызвал ее сам. Краснея и смущаясь, как мальчишка, этот волевой и сильный мужчина, эмоционально жестикулируя, говорил какие-то общие, ненужные вещи – то, ради чего не приглашают родителей в школу. Они стояли в коридоре, другие учителя удивленно оборачивались на Олега, в каком-то эмоциональном запале рассказывавшего что-то маме своего ученика. Люба тоже смутилась – она не понимала, зачем она здесь, что пытаются до нее донести этими пространными разговорами. Он не сводил с нее глаз, не замечая проходящих учителей. Люба понимала и не хотела верить в то, что вызвали ее – просто так, чтобы увидеть. Ей было не по себе, он ей нравился, она восхищалась его недюжинным талантом. Ей было страшно. Она боялась пропасть. Увлечься женатым человеком. Этого нельзя было допустить.... В какой-то миг, активно жестикулируя, он махнул правой рукой на уровне Любиного лица. Кольца не было. Она на миг опустила взгляд, проследив за его рукой, чтобы удостовериться. Это было точно – кольца не было! Расстался? Развелся? Да, какая ей разница! Главное – что он сво-бо-ден! И Люба подняла на него вспыхнувший, просиявший взгляд. Она искала семью, искала понимание и искренне ждала человека, который полюбит ее сына. Полюбит, защитит, научит. Это было даже важнее, чем найти мужчину для себя. Богдан обожал Олега Игоревича, летел на музыкальные занятия. А Олег, в свою очередь, очень тепло и внимательно относился к мальчику. Он стал ему старшим другом, наставником. Был период, когда вся группа разболелась, и Богдан ходил на занятия один. И вот, когда после занятий Олег за руку выводил Богдана в школьный холл, у Любы где-то внутри появлялось щемящее чувство – вот бы… если бы… Она вспомнила об этом сейчас, когда он смущенно улыбался рядом. Вспомнила и посмотрела благодарно. Теперь темы хватались одна за другую – они просто болтали в школьном коридоре, прощаясь, снова говоря, и не в силах расстаться.