Несмотря на костлявость, фигура медленно и плавно приближалась к моей кровати. Я поджала ноги и мысленно молилась, чтобы все это оказалось сном. Дама, отвернув краешек одеяла, присела на кровать, подняла вуаль и достала из шнуровки корсета небольшой портсигар и спички. Чиркнув одной из них о коробок, она поднесла спичку к лицу и прикурила сигарету в мундштуке. В свете огонька я частично разглядела ее лицо. Страх заполонил мой разум, но я все же смогла разглядеть, что все оно было обожженным, абсолютно черным, как уголь. На месте глаз зияли бездонные впадины, пугающие меня в разы больше, чем все остальное, происходящее в комнате. Они были глубокими и пустыми: невозможно было понять, куда дама смотрит, и видит ли она что-либо вообще. Кожи на ее черепе, как мне показалось, тоже не было. Прикурив и сделав пару затяжек, слабым, еле слышным охрипшим голосом она заговорила:

– Вижу, ты напугана, дитя мое. Еще бы. Не каждый день увидишь живой труп.

Она задумчиво провела по своим губам (вернее, по тому, что от них осталось) костями своих пальчиков. Я невольно поджала свои, будто ощущая на них такую же обуглившуюся корочку. Вокруг дамы закружился мотылек, и она протянула к нему свою руку. Тот послушно сел на указательный палец.

– Вестники смерти, мои крошки. Летучие мышки и ночные бабочки – прекраснейшие существа вашего мира. И самые одинокие. Мышки страшные, а у бабочек сплошные мужчины на одну ночь. Никакой романтики… А ведь если копнуть поглубже, это отличный пример чуда перевоплощения и скоротечности момента. День для человека – неуловимое мгновение, в противовес длине его среднестатистической жизни, а для ночной бабочки – целая жизнь, свободная, наконец, ото сна в коконе.

Она прогнала мотылька с пальца.

– Ну, довольно лирических отступлений, меня иногда заносит… И вообще напрасно я затеяла столь взрослый разговор, поболтаем об этом в другой раз, а пока, – она повысила тон и, хлопнув своими костлявыми ладонями (они при этом издали жуткий стук), коварно потерла одну об другую, – расскажу тебе сказку. Она будет о жизни: полная боли и с печальным концом.

Я была словно прикована к кровати, не чувствовала своих конечностей и даже лица. Парализованная таким развитием событий, я боялась даже закричать. Детский мозг не понимал, что безопаснее: дерзнуть позвать на помощь в надежде, что мама проснется раньше, чем эта тварь успеет меня задушить, или же молча дослушать существо, ожидая, что после этого оно безвозвратно покинет мою комнату. В голове к тому же звенела немного неуместная мысль: «Как объяснить потом всем, что у меня накурено?». Я открыла рот и уже набрала в легкие воздух, чтобы издать ультразвуковую волну запоздавшего детского визга, но связки, по всей видимости, отказали от страха. Расценив мой вдох как порыв что-то сказать в ее адрес, сущность шепотом переспросила:

– Что-что, дорогая? А-а, вижу, ты все еще трясешься. Не бойся. Страх – твой друг. Он всего лишь защищает от опасностей. Пока здесь я, ничто тебе не грозит. Так вот, сказочка! – женщина сделала движение ладонями, будто открыла книжку, – «Давным-давно в старинной семье, в стране, которой уже не существует, родилась маленькая девочка с каштановыми волосами, большими, ясными глазами, послушная и добрая – словом, подарок. Семья ее была обеспечена и желала достойного продолжения своего рода. С детства дочь готовили к выгодному замужеству: в десять она уже вальсировала не хуже девушек на выданье, в четырнадцать читала древних философов, в шестнадцать увлекалась сочинением поэм. На балах родственники и друзья с видом опытных свах подходили к ее отцу и восхищенно предрекали большое будущее их семейству, ведь такая красавица будет нарасхват через пару-тройку годков. Обратив все силы на подготовку девочки к статусу послушной спутницы какого-нибудь достопочтенного сэра, вопросы необходимости исполнения супружеского долга никто не счел важным с ней обсуждать.

Неотвратимый брак состоялся несколько позже, чем планировалось: отец три года торговался и подбирал зятя побогаче. В итоге отыскал партию столь отвратительную, что лучше бы его дочери было распрощаться с жизнью, чем произнести клятву верности. Бедняжка угодила в лапы того, кто не мог разделить ее страсти к мягким фортепьянным сонатам, ранимой поэзии, утонченным вальсам – всему, от чего ее душа млела и чем жила. Граф Ф. объединил в себе три личности: тирана, подонка и страшного развратника. Началось то, что обычно происходит в подобных союзах: муж жестко требовал наследника, а девушке претила одна мысль о близости. Поначалу тот прощал ей капризы за милое личико, юность и природное обаяние, рассчитывая, что та постепенно станет покорнее. Но строптивый нрав оказался не симптомом бушующего взросления, а хронической нетерпимостью к одному только образу супруга. Поскольку тот не отличался терпением, воспитание девушки давалось ему с трудом, вскоре и вовсе став для него непосильной задачей. Кроме того, красота ее, окутанная пеленой рутинных дел, перестала его прельщать. Исчерпав силы добиться своего словами, граф Ф. прибег к силе. Несмотря на упорство господина, выступавшее теперь за рамки морального и человечного, чета по-прежнему оставалась бездетной. Со временем и взаимная материальная выгода от союза уже не могла удержать их брак от катастрофы.

Граф сдался, прекратив, наконец, терзать себя и жену. Многочисленных сменявших друг друга любовниц он небрежно, из формальности, скрывал, хотя никто в поместье уже не строил иллюзий насчет его семейной жизни. По правде сказать, жену мало заботили похождения мужа, а вот желание обзавестись собственным увлечением на стороне крепло. Девушка чахла в холодном замке, зябла на сквозняках от ветров, прокрадывавшихся поиграть с пламенем каминов, и медленно сходила с ума. Ее авантюристская натура, подстрекаемая изменами мужа и угнетаемая хмурыми однообразными днями, нашептывала ей коварные помыслы. Ей хотелось не простых интриг, а чего-то извращенно-возвышенного, пугающего, опасного – того, что не сравнилось бы с прегрешениями супруга».

Сигарета истлела. Дама вынула ее из мундштука, затушила об руку с таким видом, будто для того только рука ей и требовалась, и метко бросила окурок в открытую форточку. Молча зажгла новую и продолжила рассказ:

– «Молодая графиня попробовала охоту. Только вот в качестве добычи она избрала не лесных обитателей, а несчастных, голодных, гонимых ото всюду детей. Беспризорников у них в графстве была целая толпа. На них у родителей не хватало ни рук, ни сил, ни пищи. Дети питались помоями, тайком ночевали в чужих хлевах бок о бок с животными, целыми днями воровали по мелочи: хлеб, яблоки, пшеницу или выпрашивали милостыню.

Впервые вкусив крови, девушка испугалась темной стороны собственного естества. Но убийство, как известно, порождает убийство. Тем более, что странная гордость за тяжесть своих прегрешений согревала девичье сердце, когда из каждого угла слышался шепот о похождениях графа. В ужасном соперничестве она мнила себя победительницей. Не обремененная другими заботами, графиня часами сочиняла сценарии грядущих умерщвлений, записывая их в том же блокноте, который раньше пополнялся стихами. Под вечер, накинув на голову платок, она бродила по улицам, высматривая новые жертвы, подслушивала разговоры, а затем, в сумерках, воплощала запланированное в жизнь. Обычно она обманом отбивала самых хилых бродяжек, которых недолюбливали даже в их «стаях».

Предлагая фрукты и сладости, обещая после накормить ужином, она вела ослабевших от голода детей к реке, будто бы помочь ей набрать воды. Стоило ребенку наклониться с ведерком над водяной гладью, девушка хватала тоненькую шею, сжимала до хруста и погружала голову жертвы во тьму холодного озера. Ей нравилось слышать, как воздух покидает легкие, вырываясь наружу с детским криком, заглушаемым толщей воды. Она с легкостью держала их головы под водой, пока тела не становились мягкими, как подушки, набитые перьями. Потом она оттаскивала их в чащу леса и оплакивала. Детские тела укладывались на изумрудный мох, украшались веточками, цветами и шишками. Из плаща девушка доставала свечу, специально подготовленную для обряда, зажигала ее, закрепив между пальцами своей жертвы, и читала импровизированную молитву. Умоляла воздать ей за все грехи по заслугам, при жизни или в мире загробном. Долго смотрела на алтарь из лесных «украшений» и плакала, обхватив свои колени руками. Закончив страшный ритуал, она медленно брела к своему имению. В конюшне ее ждала подготовленная чистая одежда, в которую она быстро облачалась и тихонько заходила в замок с черного хода, как раз успевая к ужину.

Как-то раз с одной из таких прогулок девушка вернулась домой, пропустив семейную трапезу. Супруг ждал ее в спальне, и по нахмуренным скорбным складкам на лбу было видно, что им предстоит неприятная беседа. Разговоры у пары были редкостью и посвящались исключительно продолжению династии. По обыкновению они вспыхивали в библиотеке, когда жена пребывала в особенно едком расположении духа. «Помнится, мой покойный отец…» – непринужденным тоном начинал разгоряченный от скотча супруг, и уже на этом этапе разговора зрачки жены заплывали за веки. Но тот не сдавался: «…мой покойный родитель, упокой Господи его душу…» – он всегда акцентировал внимание на смерти своего предка с той целью, чтобы предотвратить колкие замечания жены и вызвать благоговение перед словами усопшего – «…рассказывал мне поверье, что в нашем роду дети, зачатые мужчинами до тридцати, совершат великие дела и преумножат родовые богатства». Жену лишь раззадоривали его слова об отцовских напутствиях. Не выбирая выражений, она отвечала что-то вроде: «Замечу, в поверье ничего не сказано о браке. В таком случае, дорогой, таких твоих богатырей на белом свете бегает уже штук пять, и их участия в великих делах что-то не видно».

На этих словах она захлопывала книгу и, вскочив со своего места, со всех ног бежала в одну из гостевых спален, доставая ключ, всегда закрепленный в корсете как раз для таких случаев. Муж гнался за ней до самой двери, гневно втаптывая каблуки туфель в деревянные половицы и выкрикивая угрозы о том, что с ней сделает, как только догонит. В руках он сжимал бутылку скотча, прихваченную со стола для того, чтобы разбить ее обо что-то для устрашения. Как правило графине удавалось захлопнуть дверь спальни прямо перед его носом. Тогда он около получаса ломился в нее, орал гадкие вещи. До крови сбив кулаки о дверь, граф одиноко плелся в супружескую спальню, где напивался и спал весь следующий день.

Под покровом ночи, когда хозяин дома уже храпел, к хозяйке приходила пожилая служанка и молча, но с сочувствием, расчесывала хозяйке волосы. А что же случалось в том сценарии, когда в погоне супругу-таки удавалось зажать подол платья своей грузной туфлей? Лучше тебе не знать, моя маленькая. Скажу только, что на утро графиня спускалась к завтраку, хромая. То и дело одергивала рукава в попытках скрыть сливово-синие пятна, норовившие показаться из-под манжет.

Но вернемся в тот особый вечер, когда ни ужина, ни беседы в библиотеке не было. Жалобно-виноватым тоном, предугадывая очевидные вопросы о причине ее долгого отсутствия, жена начала: «Не знаю, что на меня нашло… Вечер был таким упоительно-теплым, все никак не отпускал меня из своих объятий. Я потеряла счет времени и совсем забыла об ужине…». Но предстоящему разговору суждено было повернуть в другое русло.

Супруг признался, что одна из его молодых любовниц – кто-то из их прислуги – беременна от него, и как только малыш родится, он возьмет его под опеку, выдавая за законнорожденного первенца. Он грубо пояснил, насколько ему противна женщина, которая не исполняет своего долга, делает из него посмешище и грозит гибелью его роду, отчего он вынужден пойти на обман. После этого он стукнул кулаком по камину и произнес слегка с придыханием, будто остывая: «Это не вопрос для обсуждения. Я ставлю тебя перед фактом». Мысль о том, что на нем закончится графская династия, не покидала его и стала одержимостью. Рассудок, помутненный беспробудным пьянством и одурманенный опиумом, уже смутно отличал реальное от бредового, превознося любую мысль, способную даровать разуму желанное спокойствие.

Характер не позволил девушке сдержать свой пыл, и из ее груди вырывался крик: «Я не потерплю бастарда под крышей нашего дома, и уж тем более не пригрею его на своей груди!». Ответ, по обыкновению, был яростным и грозным: «В этом доме ты – никто, раз отказываешься от собственного долга. Ты больше не посмеешь разговаривать со мной в подобном тоне, в противном случае будешь доживать свой век в конюшенной пристройке».

Сердце девушки бешено колотилось. Туман ярости застилал глаза. В ушах слышался то ли звон, то ли свист, напоминавший звук закипающего чайника. Она схватила керосиновую лампу, стоявшую на комоде, и, крикнув: «Ты прав, я больше никогда не буду говорить с тобой в таком тоне», кинула в пятившегося к кровати мужа. Керосин выплеснулся на его одежду, лампа разбилась у его ног. Огонь ловко вскарабкался по пропитанному горючей жидкостью костюму, и мужчина вспыхнул, как чучело Гая Фокса четвертого ноября. Он скинул пиджак, но это не помогло: от пиджака воспламенился ковер, с него огонь перекинулся на шторы и вскарабкался на балдахин над кроватью. Все произошло мгновенно. Их спальня полыхала. Жена кинулась к двери, но ручку заклинило, ее никак не удавалось повернуть. Превозмогая жгучую боль, женщина толкала и пинала дверь, звала на помощь. Никто не отвечал. Слуги были внизу и, по всей видимости, уже удалились в свои спальни. Граф Ф. еще стоял на ногах, но понимал, что его час пробил. Сквозь боль он выдавил: «За четыре года брака ты ни разу не сказала мне ни единого доброго слова. Не дала мне ни капли нежности. Мы с тобой друг друга стоим. Так позволь наградить тебя на прощанье пламенным поцелуем, и пусть смерть поскорее разлучит нас, дорогая!» Я попыталась выпрыгнуть в окно, но его охваченное пламенем тело прижало меня к себе. Я сумела оттолкнуть его в сторону двери, из-за чего мы поменялись местами. Но сию секунду меня пронзила жгучая боль. Вспыхнули волосы, кожа вмиг покрылась волдырями и, отслаиваясь, падала на пол обугленными пластами. Я чувствовала, как жар подступает к глазам. Это его «дорогая» эхом проносилось в моей голове. Вся злоба, накопившаяся за годы жизни с ним, вся ненависть к этому браку, к этому помешавшемуся, больному человеку, – все это криком изливалось через сваренный рот. Это была агония.

Муж лежал на полу, не доползя до дверного порога буквально полшага. Его вопли через несколько секунд прекратились, и он передал огню власть над остатками своего тела. Я все еще стояла на ногах, корчась в страшных муках. Ничего уже не было видно, меня охватил мрак. Тогда я осознала, что глаза вытекли, и мысленно взмолилась о том, чтобы меня не спасли. Падая, я ушиблась лбом о бортик кровати и распласталась ничком на пылающих досках. Последнее, что я услышала – отдаленные женские крики и грохот от выбитой камердинером двери. Он прервал истерику служанок громким, грозным голосом: «Назад! Им уже ничем не помочь. Быстро все вниз!». И прежде чем оказаться в потемках чистилища, я ощутила нечто ледяное и мокрое, мгновенно испарившееся при одном соприкосновении с моей одеждой. То была вода, которую выплеснула на меня из ведра старая горничная, браво вбежавшая в спальню, но мгновенно вызволенная оттуда камердинером».

* * *

Дама на моей кровати резко замолчала, задумчиво вглядываясь в измалеванную фломастерами стену моей детской. Я лежала молча, не отпуская уголок одеяльца. С жадностью я рассматривала лицо сущности. Ее череп с бездонными глазными впадинами вдруг повернулся в мою сторону, и темнота глазниц пронзила меня насквозь, будто касаясь самой души. От дамы веяло безжизненной пустотой. Все ее естество источало ненависть и жестокость, ничем не подкрепленные, ни на что не направленные, просто бытующие сами по себе. Все, что она рассказала, намеренно сбившись в итоге с третьего лица на первое, было ее автобиографией. За те пятнадцать минут, что она рассказывала свою «сказку», в моей голове сложился пазл ее прошлого. Но в воздухе висели вопросы о ее настоящем. Как она оказалась сидящей на моей кровати? Как она, сгорев в том пожаре дотла, вдруг воскресла? Кто допустил, чтобы убийца из девятнадцатого века до сих пор не был пойман и спокойно разгуливал по улицам нашего города, забредая по ночам в детские спальни?

Мое нутро, наконец, смогло издать первый звук за всю нашу, так сказать, беседу – сиплое «Хйии». Такой кряхтящий обессиленный хрип, похожий больше на последний выдох пораженного кинжалом в сердце. Изначально он задумывался, как: «Но как вы очутились здесь?». На удивление, женщина поняла меня правильно. Она продолжила рассказывать, только уже без артистизма, а с искренней печалью в голосе. Теперь это была не сказка о незнакомке, а ее собственные грустные мемуары:

– Потом был рассвет. Первый в моей жизни и смерти восход солнца, который я не видела, но чувствовала каждой клеткой своих остывающих костей. Пожар был потушен, вокруг слышались командующие крики пожарных, вялые допросы инспекторов и несвязные, суетливые рассказы прислуги о событиях минувшей ночи: «Мы все уже спали давно. Нет, госпожи за ужином не было… Нет, ничего не слышала, богом клянусь, ничего. А потом проснулась – какой-то грохот сверху… Вроде как будто что-то упало… уронили, видимо… Наверное, госпожа вернулась с прогулки, она часто вечерами гуляет… может, споткнулась и лампадку опрокинула… Ну мы и сбежались на крики. Вижу – полыхает, я быстрей за ведрами…».

Помню топот вокруг наших с мужем тел. В ушах гудело, все звуки эхом откликались где-то в затылке. Тяжелые одеколоны полицейских наполняли комнату, насквозь продымленную и сырую от вылитой при тушении пожара воды. Невыносимо трудно было впитывать запахи: еще бы, с обгоревшими и выступившими наружу легкими. Эту боль не передать словами. Кожные покровы теперь – угли. Волосы – пепел. Платье – лохмотья. Сквозняки были чем-то вроде пытки. Любое дуновение ветерка причиняло боль, соизмеримую с зубчатой пилой, вгрызающейся в нежную плоть. Но вся физиология не шла ни в какое сравнение с болью от рвавшейся наружу души. Она как будто не могла покинуть тело и избавиться от страданий, сознание работало, все отчетливо помнило и все понимало.

Я попыталась оторвать указательный палец от изъеденного пламенем паркета, и по мертвым костям эхом пронесся истошный вопль трепещущей от боли души. С ужасом я подумала о том, что же будет, когда мое тело станут перекладывать на носилки. Затем со скоростью света пронесся целый поток мыслей: «Меня увезут в морг, вероятно, вскроют, напудрят, переоденут и завернут во что-то, чтобы положить в гроб. Хотя, что там вскрывать и пудрить – я ведь, наверное, совсем уголек. Гроб закрытый будет… А там – похороны. Будут слезы… Меня же… – меня затрясло, – …зароют в землю. А оттуда мне не выбраться». Сама идея встать и уйти казалась неосуществимой. Тем не менее это было единственным выходом.

Принесли носилки. Среди резких звуков я смогла разобрать лишь:

– Ими займется инспектор Кеннет, ничего не трогайте, оставьте все как есть.

В дверном проеме послышались спешные, только что пронесшиеся по лестнице шаги инспектора.

– Доброе утро, господа, – он потер ладони в кожаных перчатках и лихо присел на корточки рядом со мной. – Так-так-так, да это смахивает на убийство, – немедленно заключил он.