Главной, непрошеной задачей между нами стало одно: их отец не должен ничего узнать. Мы прятали следы ночи в клубе как умеем: стирали одежду, удаляли сообщения, придумывали правдоподобные истории. Леон и Соджун репетировали алиби: якобы я задержалась у подруги, якобы случайно упала, якобы всё – просто недоразумение. Я наблюдала за ними и чувствовала одновременно благодарность и вину – благодарность за их защиту и вину за то, что они вынуждены лгать ради меня.

Каждый наш шаг по направлению к нормальной жизни был пропитан страхом, что правда прорвётся наружу. Но в этих попытках скрыть случившееся мы стали ближе. Наша ложь, словно цемент – не тот, что скрепляет стены, а тот, что сковывает сердца: не даёт вытечь боли, но и не отпускает.

Я не знала, чем всё это закончится. Знала только одно: пока они рядом, мне легче дышать, даже если цена этого – молчание и тайна.

ГЛАВА 9. В кабинете отца

Мы думали, что сумели замять всё. Стирали одежду, вычищали телефон, сочиняли истории – и всё равно он позвал нас в свой кабинет. Я шел по коридору, ощущая, как в горле садится комок. Леон тоже шёл молча, его плечи были чуть напряжены; Хикари осталась в комнате, и я напоследок увидел, как она сжимает одеяло – как будто держит себя в руках сильнее, чем мы.

Дверь кабинета отца захлопнулась за нами с таким звуком, который отменял любые оправдания. Его голос был холодным, как всегда, но сейчас за этой холодностью пряталась усталость и разочарование, которые больнее многого.

– Ты же знаешь, кто она для нашей семьи, – сказал он мне. – Хикари – твоя будущая невеста. Это не игра, Соджун. Ответственность – не пустое слово. Тебе надо прекратить эти тусовки, хватит менять девушек. Ты не можешь вести себя, как подросток и думать, что последствия обойдут тебя стороной.

Я почувствовал, как уши горят. Взрыв негодования поднимался – хотелось перечить, доказывать, говорить, что это не так, что она сама виновата, что я не мог знать… Но у меня во рту осталась пустота. Его слова попадали точно в цель: я – будущая опора, а в тот вечер был недостаточно крепок.

Он повернулся к Леону и, почти не меняясь в тоне, сказал:

– Леон, ты молодец, что заботился о ней. Но ты тоже отвечаешь. Нельзя было оставлять ее одну. А с Соджуном с нее вообще спускать глаз нельзя. Умейте следить друг за другом.

Он хвалил моего брата – но хвалой была и упрёк: хорошо, что помог, но не достаточно хорошо. Я видел по Леону, как он стиснул челюсть – гордость и вина одновременно. Мне стало ещё больнее: оба братских ответа указывали прямо на мою слабость.

И затем – решение. Никаких скандалов, никаких утечек. В наказание и для пользы – он велел нам уехать в частный домик за городом. Ни клубов, ни интернета, ни ограничений свободы в форме социальных сетей. Взять с собой Хикари, чтобы она восстановилась и отдохнула.

– Пока вы там, пусть всё уляжется, – сказал он сухо, как врач, ставящий диагноз.

Я услышал это, одновременно вздохнул и напрягся. Идея – товарная: убрать нас с глаз долой от посторонних разговоров. Но мне не понравилось. Не люблю, когда решения принимают за меня. И не люблю, когда меня ставят в рамки, даже если эти рамки – ради безопасности.

– Как скажешь, отец, – выдавил я, стараясь удержать голос ровным.

– Мы сделаем всё, чтобы Хикари чувствовала себя лучше, – добавил Леон, которому, видимо, эта идея наоборот понравилась.

Внутри меня кипело: раздражение на отца, на себя, на Леона – за то, что он похож на ангела в этой трагедии – и чувство, которое трудно назвать словом. Вина. Я увидел снова её лицо в тот вечер, слёзы у глаз, как она отвернулась от меня утром. И понял, что никакое упрямство не вытеснит то, что должно быть сделано.

Я хотел бы кричать, спорить, убеждать, что смогу всё исправить рядом с городскими огнями. Но правда была проста: я виноват перед ней. И иногда единственный путь – признать это и сделать шаг назад, чтобы потом сделать впереди.

Мы уезжаем. В машине я сижу рядом с Хикари, ловлю ее взгляд. В нем нет прощения, но и нет полного отторжения – есть усталость и ожидание. Я чувствую, как Леон заводит тихо разговор о чём-то неважном, чтобы разрядить напряжение.

Я беру её руку – сначала робко, потом увереннее. Я знаю, что не могу изменить то, что случилось, но могу постараться не допустить больше подобных ошибок.

Отец может кем-то и править, может ставить рамки. Но ответственность – это не только запреты. Это – быть рядом, когда нужна защита. И если наказание – лишение всех соблазнов города, значит, это моя маленькая цена за её спокойствие. Я против такого решения, но не против цены, которую мне нужно заплатить, чтобы вернуть её доверие.

ГЛАВА 10. Неожиданное предложение

Мы приехали в домик под вечер. Деревья шептали, ветер приносил запах хвои и чего‑то дешёвого – памяти о летних каникулах, которые были давно. Леон сразу взял на себя роль того, кто делает всё правильно: разложил пледы, включил тёплую лампу, принес еле тёплый чай и какие‑то печенья, которые, казалось, могли лечить от всего – от усталости, от страха, от воспоминаний.

Он суетился вокруг меня, ловил каждый мой вздох, стараясь поднять настроение.

– Хикари, хочешь ещё чаю? Может, прогуляемся? Ты хоть нормально поешь, – его голос был мягким, как будто он боялся прикасаться к хрупкому стеклу моего настроения.

Я улыбалась редко. Внутри всё ещё было как будто за плотной завесой: слова не доходили, смех казался чужим, движения – громоздкими. Мне было все еще тяжело отойти от того, что случилось.

Неожиданно Соджун, который обычно молчал в такие моменты, предложил:

– Может…устроим киновечер? Что‑нибудь лёгкое… романтическая комедия. Вы ведь хотели вроде…

Я и Леон посмотрели на него с удивлением: мне самой казалось, что кино в домашней обстановке и он – что-то несовместимое. Но идея показалась хорошей: сидеть вместе, смотреть на экран, не разговаривать о том, что болит. Мы согласились.

Мы устроились втроём на диване: пледы, подушки, чашки, лампа выключена – только экран, да мягкий свет гирлянды. Фильм начался, и в первые минуты я ловила себя на том, что смотрела не на сюжет, а на их лица в полумраке. Леон с наполированным спокойствием улыбался, время от времени бросал шутку, как будто хотел вытащить меня из воды. Соджун сидел натянуто, будто напряжённая струна, но он не перебивал, не уходил, держал руку на краю подушки.

Сюжет фильма был нелепо мил – двое героев мурыжили друг друга, потом вдруг признавались друг другу в чувствах… Я ощутила, как где‑то в груди рождается тепло, потихоньку и осторожно. Оно не сразу стало сильным: оно было как маленький огонёк, который не гаснет, когда его не тушат.

Я замечала, что Соджуну фильм не очень нравится – он делал короткие, иногда саркастические замечания, глаза у него блуждали куда‑то в сторону окна, вдалеке города, где клубы и ночи – там, где он чувствовал себя свободнее. Но он терпел. Позволял себе быть в этом моменте ради меня, и это трогало сильнее, чем любые слова.

Леон заснул первым: на середине фильма его голова тихо наклонилась, дыхание стало ровным, и он положил голову на мои колени как знак полной сдачи заботе. Мы с Соджуном сидели вдвоём, экран отражал мягкий свет на наших лицах. Он повернулся ко мне, глаза были усталыми, но в них больше не было упрёка.

– Хикари, – тихо сказал он. – Ещё раз прости. Я всё испортил. И вина лежит только на мне.

Я смотрела на его лицо, на те мелкие и не всегда правильные попытки быть рядом. Было легко продолжать делать вид, что я холодна, что не хочу слышать извинений. Но в тот момент, когда музыка из фильма заполнила комнату, и Леон тихо сопел рядом, я поняла, что мне важнее вернуть тёплые моменты, чем держать обиду.

– Я прощаю, – прошептала я и улыбнулась – маленько, как в фильме. – Потому что и тебе, и нам всем нужно идти дальше. Только никаких больше клубов, хорошо?

– Хорошо, – он улыбнулся в ответ, словно это было больше, чем слово.

Мы вернулись к экрану, к смеху, который вдруг показался настоящим. Вечер не вылечил меня полностью – но он дал мне шанс начать снова доверять маленьким радостям. И в этом была первая победа.

ГЛАВА 11. Утро у моря

После того, что случилось в клубе, всё вокруг казалось будто в плёнке – звуки приглушены, цвета не такие яркие, а мысли – спутанные. Сон приходил с трудом, и даже самые привычные мелочи давались с усилием. Леон и Соджун не отпускали меня ни на шаг: приносили еду, молча сидели рядом, когда я плакала, ловко отводили разговор, если я пыталась возвращаться к той ночи. Это спасало, но в глубине груди жила тяжесть, которую словами не объяснить.

Ранним утром я встала, не разбудив их. Домик у моря был моим укрытием – тесный, но тёплый; окна выходили на серую гладь воды, и сквозь щели в ставнях прохладный морской воздух вползал в комнату.

Я надела свитер, закрыла волосы шапкой и тихо вышла. На берегу ещё не было людей, только крики редких чаек да шуршание волн о камни. Солёный ветер бил в лицо и, удивительно, это приносило облегчение – как будто океан смывал с меня тяжесть воспоминаний.

Я шла по мокрому песку, оставляя следы, которые вскоре стирал прилив. В голове ворочались мысли о Соджуне. Сейчас, несмотря на всё, я видела в нём не только ошибки, но и человека, который мог стать другим. Иногда его беззаботность раздражала; иногда обжигала своим эгоизмом. Но я знала, что в нём есть что-то большее, что-то, что просто ждёт, чтобы я помогла это найти.

– Хикари? – голос Леона донёсся позади меня – тихий и немного усталый.

Я повернулась. Он подошёл в лёгкой куртке, руки в карманах, и выглядел так, как будто ночи недосыпа не коснулись его вообще. Его глаза озабоченные, но в них было тепло, которое всегда успокаивало.

– Доброе утро. Решила подышать морским воздухом, – сказала я и улыбнулась криво. – Не могу сидеть дома и ждать, пока всё это само собой пройдёт.

Леон сел на камень рядом и долго молчал, глядя на горизонт. Потом, не отрывая взгляда, сказал:

– Я волнуюсь за тебя. За вас. Соджун… он упрямый. Мне кажется, он не понял, что ответственность – это не слово, а выбор. И он, возможно, никогда не научится делать этот выбор, если никто не покажет ему последствия.

Я вздохнула. Его слова были правдивы, но в каждом признании Леона слышалась одна мысль: ты достойна большего. Он хотел для меня защиты, стабильности, простого счастья, которое не требует постоянной борьбы.

– Леон, – начала я тихо. – Я понимаю, что ты хочешь для меня лучшего. И благодарна тебе за это. Но я не могу просто уйти от этого. Соджун – мой жених. Он сделал ошибки, да, но он также может стать тем, кем должен быть. Я хочу помочь ему. Показать, что такое настоящая любовь. Не только ради него – ради нас обоих. Чтобы он понял, как быть рядом и не причинять боль.

Леон отвернулся, и я увидела, как по его лицу пробежало напряжение. Он глубоко вдохнул, будто подбираясь к словам, которые трудно было произнести.

– Ты такая добрая и сильная одновременно, что это пугает, Хикари. Я боюсь, что ты отдадешь себя тому, кто не стоит всех твоих усилий. Но если ты так решила, то я желаю тебе удачи. И ты знаешь – я всегда рядом. Если он переступит черту, помни обо мне.

Его рука на моем плече была такой крепкой и надёжной, что мне захотелось закрыться в этой хватке и не отпускать больше никогда. Но я выпрямилась.

– Спасибо, Леон. Твоя вера в меня – это тоже одна из причин, почему я не могу отступить.

Мы молча направились обратно к домику. Воздух становился теплее, первые лучи солнца начинали расписывать небо розовой линией.

Когда мы подошли к дому, я увидела силуэт в окне – Соджун стоял за занавеской, и его лицо было сложено в недовольную гримасу. Его глаза встретились с моими, и в них читалась смесь ревности, раздражения и, что пугающе, беспомощности.

Леон заметил это первым и срезал шаг. Я почувствовала, как внутри всё затаилось. Это был момент, когда всё могло развернуться в любую сторону. Это будет трудно. Но на берегу, когда волны поглощали следы моего одиночества, я поняла одно: любовь – это не только про прощение чужих ошибок. Это ещё про выбор бороться за человека, в которого ты веришь. И я была готова сделать этот выбор.

ГЛАВА 12. То, чего не было раньше

Как только мы вошли в дом, Соджун уже стоял у порога кухни – в профиль, сжимающий чашку так, будто она могла растопить его недовольство. Леон ещё секунду задержался в прихожей, глянул на меня со всем тем тихим пониманием, которое у него всегда было, потом кивнул и вышел, оставив нас вдвоём. Дверь за ним тихо захлопнулась, и дом наполнился странной, сдавленной тишиной.

– Хикари, – начал он спокойно, но в голосе была стальная нотка, – давай поговорим. И не ходи вокруг да около.

Мы сели за стол, люстра бросала мягкий круг света, а за окном шумело утро. Я ждала, глядя на его лицо. В нём не было привычной лёгкой отрешённости – он выглядел напряжённо, как человек, который готовится к битве.

– Скажу прямо. Я не хочу, чтобы так много времени проводила с Леоном, – начал он резко, как.будто решил вырвать слова одним вдохом.

– Что? Почему? Леон – мой друг детства. Он всегда был рядом. Ты хочешь, чтобы я просто прекратила с ним общаться?

Соджун посмотрел на меня так, словно я задала вопрос, который уязвил его эго. Я не понимала, откуда у него вдруг взялся этот тон – пару дней назад ему казалось всё равно, с кем я говорю, и холодная равнодушность была его обычной бронёй. Теперь же в глазах мелькнула ревность, которую я никогда не видела в нём прежде.

– Я сказал, что не хочу, – повторил он, уже тише. – Мне не нужно, чтобы твои отношения с ним становились близкими. Делай то, что я говорю.

Это было требование, а не просьба. Оно прозвучало так, как если бы он думал, что у него есть право распоряжаться моей жизнью. Горло сжалось от недоумения и раздражения. Я пыталась собрать слова, чтоб не дать вспыхнуть ссоре, но внутри меня нарастало сопротивление.

– Соджун, – тихо сказала я, – Леон – не просто кто-то. Он был со мной в детстве, он – мой друг. Ты не можешь приказывать мне, с кем общаться и проводить свое время. Я не понимаю, почему тебя вдруг это так волнует. Раньше тебе было всё равно.

Он отвернулся и в этот момент я заметила, как его лицо смягчилось на долю секунды – призрак иначе направляемых чувств, которые он не хотел обсуждать. Но вскоре снова собрался, вернувшись к той жесткой маске.

– Объяснений не будет, – сказал он резко. – Просто делай то, что я скажу. Это всё, что я прошу.

Его отказ говорить – это было ещё более раздражающе. Я хотела понять, понять причину, услышать правду, а не приказы. Мне казалось, что он боится признаться даже самому себе, что внутри него мешаются ревность, страх потерять и… что ещё? Любовь? Ответственность? Я не знала.

– Я не стану подчиняться твоим указаниям, – ответила я твёрдо. – Я не могу просто игнорировать людей, которые важны для меня. И если ты думаешь, что я перестану видеть Леона по твоему желанию – ты ошибаешься.

В ответ он ничего не сказал. Его лицо напряглось, губы сжались. На мгновение я увидела в его глазах что-то усталое, почти потерянное. Затем он резко встал, оттолкнул стул и, не желая продолжать спор, вышел в коридор.

Дверь хлопнула. Оставшись одна в кухне, я почувствовала, как в груди нарастает тяжесть: не оттого, что он ушёл, а от того, что мы даже не попытались понять друг друга.

За окном морской ветер гнал облака, и мне вдруг стало холодно. Я знала одно: этот разговор не был последним. И то, что я отказалась подчиниться, не сделало мне легче – скорее наоборот. Но я не могла предать и Леона, и саму себя ради чьих-то указаний, каким бы близким ни был этот человек.