Морис сухо кивнул и ускорил шаг. Обернувшись он увидел, что женщина исчезла. Пожав плечами, путник направился к дороге. Эта случайная встреча вовсе не вызвала у него любопытства, а лишь лёгкую досаду. Он совершенно не мог вспомнить, видел ли незнакомку прежде. И вообразил, что она приехала к кому-то погостить. А от скуки так неудачно решила пофлиртовать с первым встречным. Душа его была в полном смятении. А пережитые неприятности не располагали к кокетству и любовной интрижке. Хотя незнакомка была весьма красивой. Впоследствии он и вовсе постарался выбросить это событие из головы. Право же ему и так есть над чем подумать.

Утром, осунувшийся после бессонной ночи, согнувшийся под тяжестью сердечного горя он вновь оказался в кабинете брата.

– Ах, мой дорогой, – закатив глаза, протянул Эжен. Веришь ли, я ворочался всю ночь, гадая, как бы сказать тебе о том… Я же понимаю, что ты пережил достаточно и нуждаешься в утешении. Но лучше услышать правду от близкого родственника, не так ли? Посуди, сам, Морис, по всем бумагам ты умер, и доказать обратное будет практически невозможно.

– Разве не достаточно твоего слова? – Вскинул потускневший взгляд Морис.

– Хм… – замялся брат. – Поверь на слово, это будет выглядеть весьма странно, тем более папочка, упокой Господь его душу, помер. Стало быть, других свидетелей нет. А соседи вряд ли узнают тебя в лицо, ты так изменился, мой дорогой. Ты покинул отчий дом совсем юным, почти подростком. Они помнят блестящего красавца со светлыми локонами, а не бродягу со смуглым лицом, шрамами, и торчащими, словно солома волосами. Достаточно будет, чтобы хоть один из них усомнился, и тебя упекут на каторгу за подлог. Вообрази, братик, даже завещание отец составил только на меня. Ведь он был уверен, что тебя нет в живых. Представь себе удивление нотариуса, когда я стану делить наследство, с неизвестным человеком попросту назвав его своим братом. Да и денег у тебя нет, чтобы нанять адвоката. И потом ты же опозоришь наш род, ввязавшись в судебные тяжбы. – Он развёл холёные руки в стороны, словно ожидая, что Морис согласно кивнёт.

– Я право же не понимаю, ты гонишь меня из моего дома? – Приподнял бровь брат. – Только надежда вернуться давала мне силы выжить. Куда же я пойду?

– О, не беспокойся. – Широко улыбнулся Эжен. – Конечно, я не брошу тебя, естественно позабочусь о твоём будущем. Ведь ты мой брат. Учитывая что, ты калека, дорогой мой Морис, я напишу письмо настоятелю обители францисканцев с просьбой принять тебя. И дам с собой пятьдесят экю серебром. Я могу вручить их тебе прямо сейчас вот, возьми. И стану посылать в обитель по десять экю на день Всех Святых, Пасху, королевские именины…

Морис сжал обветренные губы так сильно, что выступила капелька крови.

– Благодарю тебя, Эжен. Ты весьма щедр. – Наконец глухо проронил он. – Я сам позабочусь о себе. Сегодня ещё до полудня я покину особняк. Но вначале я хочу навестить могилу отца. Это все о чем я прошу.

– О, Морис! Куда ты пойдёшь? Держу пари, что обитель самое подходящее место. Поверь, брат мой, помогать страждущим святой долг каждого слуги Христова. Не лишай меня радости устроить твою судьбу наилучшим образом.

Но Морис молча направился к двери. У него совсем не осталось сил спорить, слова Эжена окончательно добили его.

Семейный склеп де Ментенонов находился позади особняка, в дальней части платановой рощи, укрытый густой зеленью кустов жимолости.

Скиталец вошёл внутрь, прохладная сырость окутала его, вызывая озноб. Он несколько минут постоял возле надгробий отца и матери, сложив руки и склонив голову. Затем отыскал плиту, на которой было высечено его имя, и криво усмехнулся. Морис опустился на колени, положил ладонь на плиту и вдруг зарыдал так сильно, словно вся горечь его сердца хлынула вместе со слезами, обжигающими глаза. Он сам не знал, сколько просидел, скорчившись возле последнего приюта родных. И очнулся, только заслышав мерный шорох метлы снаружи.

– Колен! – Окликнул он садовника.

– Меня зовут Пьер, сеньор. – Поклонился слуга. – Колен помер, он же был совсем старик.

Мда, стало быть, прислуга в особняке новая и никто кроме узнавшего его лакея не подтвердит его личность. А лакей Огюстен за пару монет скажет все что угодно тому, кто заплатил. На сегодня скитальцу заплатить нечем, стало быть, Эжен вновь будет в выигрыше.

Морис торопливо вернулся в дом, пройдя по боковой лестнице, не желая встречаться с братом. Но заслышав его голос, от чего-то снял башмаки и крадучись прошёл к кабинету, замерев у двери. Он и сам не понял, почему он, дворянин решился подслушивать. Но ничего не мог с собой поделать. Может быть, он надеялся, что брат сожалеет о своём решении и готов признать родственника?

– Боже правый, дорогой Эжен, воображаю, сколько вы пережили! – Произнесла маркиза Шарлотта.

– Да милая. Вообрази только, этот недоумок собрался здесь жить!

– Вот ещё!

Я не желаю терпеть в доме посторонних! Ты же сам сомневаешься, что это твой погибший братец. Возможно это и впрямь авантюрист, который охотиться за чужими деньгами.

– Да уж, не моя вина, что папаша оставил мне все наследство. Скажу тебе откровенно, это был его самый умный поступок за всю жизнь. Вечно он носился с Морисом, словно младший сын умнее и лучше меня. Знаешь дорогая, скакать как обезьяна по реям на судне много ума не надо. Попробовал бы он управлять поместьем! Ну, в итоге, все вышло так, как и должно быть. Деньги, угодья и деревни принадлежат тому, кто по-настоящему этого достоин. – И спохватившись, что косвенно признает Мориса своим братом, маркиз торопливо заметил, что явившийся накануне мужчина вовсе не похож на погибшего. Ну, если только цветом волос.

Морис отшатнулся от двери, и неимоверным усилием воли сдержал себя от опрометчивого поступка. Да следовало бы ворваться в кабинет и придушить самодовольного месье маркиза. Но вряд ли он успеет это сделать. На крик мадам сбегутся слуги. Эжен поклянётся, что не знает напавшего и менее чем через день-два морской офицер де Ментенон будет болтаться на виселице, или отправится на каторгу. Неужели Господь помог ему сохранить жизнь и свободу, чтобы после таких испытаний потерять её в угоду жадному негодяю? Морис метнулся в спальню. Лицо его пылало, в висках стучало. Боже правый, он мог ожидать чего угодно кроме как предательства от родных и девушки, которую так любил. Как быстро она поверила в его гибель и вышла замуж. Судя по всему, она даже не соблюдала траур. Он любил её всем сердцем, но видимо юная графиня не знала что такое любовь. И брак для неё был всего лишь рутинной обязанностью, вроде посещения воскресной мессы, званого вечера и вышивки по шёлку.

Он быстро накинул свою потрёпанную накидку. Оглядев комнату, он сверкнул глазами, и со всей силы швырнул вазу в портрет брата. Холст треснул, вода стекла с картины, осколки усыпали ковёр. Эта выходка принесла ему слабое и мимолётное утешение, и уже покинув особняк, он криво усмехнулся. Экая глупость! Пожалуй, верно, говорят, что месть такое блюдо, которое подают холодным. Маркиз не знал, как дальше сложится его судьба, но одно он знал точно, он не успокоится, пока не причинит брату такую же боль, которую испытал сам.

Морис спустился к реке. Громкоголосые прачки полоскали белье, и он встал чуть поодаль неотрывно глядя на воду, крепко задумавшись. Женщины переговаривались, хохотали над грубыми шутками, переругивались, сплетничали. И совсем перестали обращать внимания на одиноко стоящую фигуру высокого бедно одетого мужчины. Побросав в корзины белье, прачки согнувшись под тяжёлой ношей, неспешно направились в деревню. Как вдруг косоглазая Мими воскликнула.

– Глядите-ка, шляпа!

– И впрямь шляпа. – Остановилась толстушка Берта. – И накидка.

– Кому это вздумалось купаться в такую дрянную погоду?

– — О, святая Мария! Подружки, а не оставил ли вещи тот парень, что стоял чуть поодаль от мостков?

– Женщины переглянулись. В глазах одних вспыхнуло любопытство, в глазах других промелькнул страх.

– — Да, это точно его шляпа. – Закивала старая Перье. – Я ещё подумала, что вид у него странный, словно помирать собрался.

– — Пресвятая Дева, он утопился! – Взвизгнула Мариэтта. – Женщины заголосили и, подхватив корзины, побежали в деревню, словно подгоняемые непонятным им самим ужасом.

Лакей, помогая маркизу облачиться в ночную сорочку сообщил, что господин, что явился вчера и назвался братом месье, утопился.

– Вот скотина! – Вырвалось у Эжена. – Впрочем, оно и к лучшему. – Успокоившись, прошептал он. – А я все гадал, куда его чёрт унёс. По крайности не станет клянчить деньги. Он наверняка помешался, надо же, испортил мой портрет. Да он явно сошёл с ума и просто опасно оставаться с таким под одной крышей. Он же запросто мог нас всех зарезать! И потом я вообразить не могу, что стал бы есть с ним за одним столом. Фи, экая пакость! Откуда мне знать, не подцепил ли он вшей, или дурную болезнь, о которой стыдно упоминать среди порядочных людей. Вот кстати, пожалуй, стоит сжечь белье, на котором он спал. Вообрази, Огюстен, а ведь я предложил ему шикарный выход. Так что моя совесть чиста.

Проследовав в спальню супруги маркиз, тотчас передал ей новость и, подмигнув, добавил.

– Видишь дорогая, я как всегда оказался прав, если дворянин утратил честь и состояние ему лучше всего исчезнуть, ибо жить ему больше незачем. – И заметив удивлённый взгляд Шарлотты, добавил: – Каждому следует перестать мозолить глаза окружающим, если речь о голодранцах. Неважно дворянин это, или простолюдин.