Сократ-младший. Говори.

Иностранец. Пешие, из числа кротких, – все, сколько есть стадовых, – разделены у нас, по природе, надвое.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Так, что одна их порода – с рогами, а другая не имеет рогов.

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Таким образом, разделив знание пешепитательное, объясняй каждую его часть путем определений; потому что, если захочешь называть их, это представит тебе лишние затруднения.

Сократ-младший. Каким же образом должно выражаться?

Иностранец. Вот каким: когда знание пешепитательное разделено надвое, один отдел его приложится к части стада, носящей рога, а другой – к части безрогой.

Сократ-младший. Пусть будет по сказанному; ибо это выражено достаточно ясно.

Иностранец. Что до царя, он тут у нас, очевидно, будет пасти стадо безрогое.

Сократ-младший. Как не очевидно!

Иностранец. Разделяя опять это стадо, постараемся приписать ему, что́ свойственно.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Не хочешь ли различить в нем раздвоенное и так называемое цельное копыто (μώνυξ), либо общеродный и своеродный приплод? Вероятно, понимаешь?

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. То, что лошади и ослы, по природе, могут рождаться друг от друга.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А прочие-то, в ручном стаде кротких животных, не смешивают своих родов одного с другим.

Сократ-младший. Как смешивать!

Иностранец. Что же? политик печется ли, думаешь, об общеродной или своеродной природе?

Сократ-младший. Явно, что о несмешанной.

Иностранец. Но и эту, подобно прежним, надобно нам, как видно, разделить надвое.

Сократ-младший. Да, надобно.

Иностранец. Однако ж животные-то, сколько есть кротких и стадовых, кроме двух родов, уже все разобраны; – потому что род собак не следует причислять к животным стадовым.

Сократ-младший. Конечно, не следует. Но как же делить нам эти два?

Иностранец. Так, как и пристало делить Теэтету и тебе, коли оба вы занимаетесь геометриею.

Сократ-младший. А именно?

Иностранец. По диаметру, то есть, и опять по диаметру диаметра.

Сократ-младший. Что ты разумеешь?

Иностранец. Природа, какую получил наш человеческий род, имеет иные разве по отношению к ходьбе свойства, чем диаметр, по свойству – двухфутовый (или двуногий, δίπους)?

Сократ-младший. Не иные.

Иностранец. Между тем природа-то прочего рода есть опять, по свойству, диаметр от нашего свойства, если она снабжена дважды двумя футами (или ногами, δυοῖν ποδοῖν).

Сократ-младший. Как не быть! И вот я почти понимаю, что хочешь ты сказать.

Иностранец. А затем не видим ли мы, Сократ, что при этом делении случилось опять с нами что-то, что́ может показаться смешным?

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Человеческий наш род получил одинаковый жребий и пущен наряду с родом, из всех существ превосходнейшим и в то же время самым легким.

Сократ-младший. Замечаю, и нахожу это очень странным.

Иностранец. Что же? Не естественно ли, чтобы самое медленное пришло последним?

Сократ-младший. Да, это-то конечно.

Иностранец. А того разве не приведем на мысль, что еще более смешным окажется царь, бегущий вместе со стадом и в беге сотовариществующий с таким храбрецом, который превосходно приучен к жизни без затруднений?

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Теперь ведь, Сократ, становится еще яснее то, что сказано было недавно, при исследовании софиста.

Сократ-младший. Что именно?

Иностранец. Что, при такой методе речи, бывает не больше заботы о высоком, чем о низком, и маловажное не презирается ввиду великого: эта метода всегда сама по себе стремится к истиннейшему.

Сократ-младший. Вероятно.

Иностранец. После этого, чтобы ты не предварил меня вопросом о кратчайшем пути, какой тогда предстоял нам, для определения царя, не пойти ли вперед тебя мне самому?

Сократ-младший. И непременно.

Иностранец. Вот и говорю, что тогда же следовало в сухопутном роде отличить вид двуногий от четвероногого, и, усматривая, что вид человеческий получил равный жребий с одним видом пернатым, двуногое стадо снова разделить на простое и снабженное крыльями; а когда оно было бы разделено, и уже открылось искусство пасти людей, надлежало найти политика и царя и, поставив его, как бы возничего, вверить ему бразды города; потому что ему и свойственно такое знание.

Сократ-младший. Хорошо; своим рассуждением ты как бы заплатил мне долг, и выполнил это с придачею отступления, как бы роста.

Иностранец. Пускай; взойдем же к началу речи и, взяв ее всю до конца, свяжем свое рассуждение об имени искусства политического.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. С самого начала в познавательном искусстве мы нашли часть распорядительную, в которой, путем сравнения, отличена сторона самораспорядительная; потом отделен опять не малый из родов самораспорядительности, под именем животнопитания, а в животнопитании обособлен вид питания стадового, в котором затем взято питание сухопутное, в сухопутном же питании особенно отличено искусство ухода за природою безрогою; далее, – не малая часть этой природы необходимо слагается из трех видов, которые кто захотел бы соединить под одним именем, назвал бы знанием питать несмешанную породу; после сего остается еще один отдел этого знания, – питание людей, как часть в роде, пасущем двуногих; а это самое и есть искомое, то есть, искусство царское, называемое также политическим.

Сократ-младший. Совершенно так.

Иностранец. Но только правда ли это, Сократ, что оно так у нас и сделано, как ты сейчас сказал?

Сократ-младший. А именно?

Иностранец. Будто совершенно достаточно раскрыт предмет? Или того-то самого преимущественно и недостает в нашем исследовании, что хотя на словах кое-как и выходит, да слово-то не со всею полнотой оправдывается делом?

Сократ-младший. Как ты сказал?

Иностранец. То самое, что́ понимаю, я постараюсь представить для нас обоих еще яснее.

Сократ-младший. Пожалуй, говори.

Иностранец. Не правда ли, что в числе многих представившихся нам сейчас питательных искусств, одно было политическое, – попечение об одном как будто бы стаде?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Но это-то искусство определено было не как питание лошадей или иных животных, а как знание общего питания людей.

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Рассмотрим же различие между всеми питателями и царями.

Сократ-младший. Какое различие?

Иностранец. Пусть кто-нибудь со стороны, носящий имя иного искусства, скажет и будет показывать вид, что он вообще есть питатель стада.

Сократ-младший. Ка́к ты говоришь?

Иностранец. Например, все купцы, земледельцы и хлебники, – да и кроме этих, гимнастики и класс врачей, – знаешь ли, все они непременно стали бы оспаривать имя у питателей человечества, которых мы назвали политиками, – в той мысли, что сами заботятся о человеческой пище, и не только для людей стадовых, но и для самих правителей их?

Сократ-младший. Ужели же правильно говорили бы они?

Иностранец. Может быть. И мы рассмотрим это. А то́ знаем, что у волопаса никто не будет оспаривать ничего такого, но всякий согласится, что волопас – сам питатель стада, сам врач, сам как бы сват, и единственный знаток родовспомогательного искусства в случае приплода и рождения телят. Даже игрою и музыкою, – насколько восприимчивы к этому его животные, – никто другой не укротит их так хорошо и не успокоит обаятельно, как он, наилучшим образом, применительно к стаду, выполняя свою музыку, посредством ли инструментов, или просто голосом. То же надобно сказать и о прочих пастухах. Не так ли?

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. Как же покажется правильным и безупречным наше слово о царе, когда мы полагаем его пастырем и питателем человеческого стада, избрав лишь одного – из тысячи спорящих за это имя людей?

Сократ-младший. Никак.

Иностранец. Стало быть, не справедливо ли мы немного прежде опасались, подозревая, что хотя и вывели на словах некоторый общий образ царя, но все-таки не изобразим с точностью политика, пока не устраним от него людей, его окружающих и вместе с ним приписывающих себе дело питания, и, отделив от этих последних, не поставим его на вид чисто одного?

Сократ-младший. Конечно, весьма справедливо.

Иностранец. Так это, Сократ, следует нам сделать, если не хотим, чтобы конец посрамил наше исследование.

Сократ-младший. Но этого-то никак не должно допускать.

Иностранец. Значит, надобно нам выступить из иного начала и идти каким-нибудь другим путем.

Сократ-младший. Каким же?

Иностранец. Примешав чуть не игру: надобно воспользоваться немалою частью одной большой басни, и потом, как делали мы и прежде, отнимая последовательно одну часть от другой, идти до конца к искомому. Не нужно ли?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Обрати же хорошенько внимание на мою басню, подобно детям; ты ведь в самом деле не далеко ушел от лет детства.

Сократ-младший. Говори, пожалуй.

Иностранец. Пересказывали и еще будут пересказывать о многом из времен древних, и между прочим о чуде, совершившемся по случаю ссоры Атрея с Фиестом. Ведь ты, вероятно, слыхал и припоминаешь, что́, по рассказам, тогда происходило.

Сократ-младший. Может быть, ты разумеешь чудо золотой агницы.

Иностранец. Совсем не то, а перемену, происшедшую в восхождении и захождении солнца и других звезд, – такого рода, что где оно теперь восходит, в том самом месте тогда заходило, а восходило в противоположном. Это изменение его в нынешний вид Бог совершил в то время в свидетельство Атрею.

Сократ-младший. Да, рассказывают и об этом.

Иностранец. От многих слыхали мы также и о царствовании-то, которое водворил Кронос.

Сократ-младший. Даже от весьма многих.

Иностранец. Что же? – что прежние люди вырастали из земли, а не то, что рождались друг от друга?

Сократ-младший. И это – одно из преданий древности.

Иностранец. И все такие вещи вытекают из одного свойства; да и кроме этих, тысячи других, которые еще чудеснее. Но многие из них с течением времени забылись, а другие раздробились и рассказываются отдельными одна от другой частями. О свойстве же, которое послужило причиною всему, никто не говорил; так теперь надобно сказать, потому что сказанное пригодится для изображения царя.

Сократ-младший. Прекрасно; говори же, ничего не пропуская.

Иностранец. Слушай, пожалуй. Весь этот мир, в своем движении, то ведется и круговращается самим Богом, то, как скоро круг потребного ему времени исполнится, Бог оставляет его, – и тогда он вращается уже по собственному побуждению – в противную сторону, так как есть существо живое и в самом начале от своего строителя получил разумность; а это – двигаться обратно – прирождено ему необходимо, вот почему.

Сократ-младший. Почему же?

Иностранец. Находиться всегда в неизменном состоянии и быть тожественным свойственно одним из всех божественнейшим предметам; а природа тела не этого порядка. То, что́ мы назвали небом и космосом, получило от создателя много свойств блаженных: но космос приобщился также и тела. Отсюда, он не может оставаться всегда чуждым перемены, хотя по мере силы совершает одно движение, в том же месте и тем же образом; поэтому принял он круговращение, как наименьшее уклонение от свойственного ему движения. Но всегда вращать самому себя почти ни для кого невозможно, кроме как для вождя всех движущихся вещей. А вождю двигаться то так, то вдруг напротив – не свойственно. По всему такому, о космосе нельзя сказать ни того, что он всегда вращает сам себя, ни того опять, что, совершая двойные и взаимно противные обороты, он всегда весь вращается Богом, ни того, наконец, что вращают его какие-то два бога с взаимно противным образом мыслей; но, как сказано, остается одно: то водится он иною, божественною причиною, причем снова получает жизнь и принимает восстановленное создателем бессмертие, то, оставленный, идет сам собою, и, получив вовремя отпуск, бывает таков, что совершает многие мириады обратных круговращений, – ибо, как нечто великое и в высшей степени равновесное, движется шагом самым медленным.

Сократ-младший. Все тобою раскрытое представляется, в самом деле, очень вероятным.

Иностранец. Сообразив это, из сказанного теперь выведем свойство, которое, мы сказали, есть причина всего чудесного. Оно должно заключаться именно в этом.

Сократ-младший. В чем же?

Иностранец. Что движение всего совершается то в том же направлении, как нынешнее круговращение, то в противном.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Эту перемену, из всех бывающих на небе поворотов, надобно почитать поворотом величайшим и совершеннейшим.

Сократ-младший. В самом деле, вероятно.

Иностранец. Так надобно полагать, что большие перемены происходят тогда и с нами, живущими внутри неба.

Сократ-младший. И это вероятно.

Иностранец. А большие, многочисленные и различные перемены, когда стекаются они в животных, разве не знаем, с какой тягостью переносятся ими?

Сократ-младший. Как не знать?

Иностранец. Ведь тогда неизбежно находит величайшая гибель как на прочих живых существ, так и на человеческий род, который в этом случае не далеко отстает от них. Ему приходится испытывать множество и иных дивных и новых бедствий, но особенно это, – величайшее, – которое наступает в связи с превращением вселенной, в то время, как совершается поворот, противный нынешнему.

Сократ-младший. Какое?

Иностранец. Возраст, в каком находилось каждое животное, сперва у всех останавливался, и все, сколько ни было смертного, переставало идти к старости, а поворачивало опять в противную сторону, как бы возрастая по направлению к юности и младенчеству. И вот у стариков седые волосы чернели; у людей, оброставших бородою, щеки опять сглаживались и возвращали каждого в пережитый возраст молодости; организмы же, цветущие юностью, с каждым днем и ночью сглаживаясь и уменьшаясь в росте, опять получали природу новорожденного дитяти, и уподоблялись ему как по душе, так и по телу; но с этой уже поры, чрезвычайно высохши, совершенно исчезали. Даже и мертвое тело, кто умирал в то время насильственною смертью, испытывало те же самые действия, – быстро меркло в глазах и в течение немногих дней уничтожалось.

Сократ-младший. Но рождение тогда было же какое-нибудь, Иностранец? Так каким же образом рождались друг от друга?

Иностранец. Явно, Сократ, что в тогдашней природе один от другого не рождался, но было некогда, по преданию, племя земнородное, и оно-то в то время снова возвращалось из земли; о нем рассказали первые наши предки, жившие сряду за концом прежнего кругооборота, и родившиеся в начале нынешнего. Они-то были для нас провозвестниками тех сказаний, которым ныне многие несправедливо не верят. Надо, думаю, принять в соображение и следующее. Ведь если старики переходят в природу детей, то из состояния умерших и лежащих в земле естественно людям снова восстановляться и, начиная жизнь, следовать за поворотом, – вращаться в противную сторону рождения; – и на этом-то основании необходимо, возрастая земнородными, они получают от того и свое имя и оправдание, если Бог не присудил кого к иному жребию.

Сократ-младший. Без сомнения, это-то следует из прежнего. Но жизнь, какая, говоришь, была в царствование Кроноса, относилась к тем ли поворотам или к этим? Ведь явно, что при каждом из этих поворотов происходила перемена в звездах и солнце.

Иностранец. Ты хорошо следовал за речью. Но что спросил относительно того состояния, когда у людей все рождалось само собою, то это состояние установлено не нынешним вращением, а зависело от прежнего; ибо тогда впервые дело кругового движения начал промышляющий о целом Бог, а части космоса разделены были между начальственными богами, точно таким же образом, как теперь они начальствуют по местам. Гении, как бы божественные пастыри, разделили между собою даже животных по их родам и стадам, и каждый из них являлся достаточным во всех отношениях для каждого стада, которое пас; так что не было тогда в этих ни дикости, ни взаимного пожирания, не было вовсе места ни войне, ни возмущению. Но о всем, что следовало из такого распорядка, можно бы говорить без конца. Предание же о самородных средствах жизни у людей рассказывается следующим образом. Бог пас их сам под своим правлением, – как теперь люди, другое ближайшее к божеству животное, пасут прочие роды животных, худшие. Но когда Он пас, – не было ни правительства, ни попечения о приобретении жен и детей; так как все входили в новую жизнь из земли, не помня о прежнем состоянии. Все подобное было им чуждо; но плодов древесных и многих других было у них в изобилии, и выращаемы были они не земледелием, – земля сама собой давала их. Нагие, не имея логовищ, те люди по большей части паслись под открытым небом, потому что годовые времена сменялись для них безболезненно; а мягкую постель находили они на траве, выраставшей с изобилием из земли. Ты слушаешь теперь, Сократ, рассказ о жизни при Кроносе; а ту, которую называют жизнью при Зевсе, то есть нынешнюю, узнал собственным опытом. Так можешь ли и хочешь ли судить, которая счастливее?

Сократ-младший. Нет.

Иностранец. Разве желаешь, чтобы я как-нибудь рассудил для тебя об этом?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец