Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

“Счастливые грехи”, “в немой тени”,

Пушкин принял поэзию целиком, со всеми лирическими “ужель”, с волжским оканьем – “О юный праведник, / О Занд”, с общими местами – “И взоры дев, и шум дубровы, и ночью пенье соловья”. С готовыми формулами он обращался, как иконописец с деталями

на обломках самовластья напишут наши имена”, он, конечно, не имел в виду, что пото

Свобода раннего Пушкина спустилась с Олимпа тогдашней поэзии, который она делила с Вакхом и Эротом. Гражданская лирика была лишь частью тех веселых мистерий, которые кроме фронды включали в себя вино и женщин. При этом “гнет власти роковой” нужен автору не меньше, чем “минуты вольности святой”. Власть и не может не быть роковой, потому что без нее не получится антитеза “свобода – рабство”. А именно она оправдывала пыл, с которым Пушкин врывался в литературу.

Пушкин борется за свободу делать то, что уже делают другие. Вырвавшись из-под власти монашеского устава ли

Вначале свобода называлась вольность. Пр

Начинается эта книга со свободы. Это ключевое понятие для Пушкина. Двадцать лет он исследует разные виды свободы, с приключениями которой связаны чуть ли не все его страницы.

Ведь вот что, например, писал Достоевский, которого так мучила проблема свободного человека: “Последнее развитие личности именно и должно дойти до того, чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я, – это как бы уничтожить это Я, отдать себя целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Это-то и есть рай Христов”. И идеал этот был бы странен Пушкину, и жертва, которой требовал Достоевский, была бы для него неприемлемой. Чужд был Пушкину и своеобразный русский “буддизм” с его страхом перед эгоизмом личного “я”, в котором западные исследователи, начиная с “открывателя” российской словесности француза Вогюэ, видели особенность нашей литературы.

Ведь вот что, например, писал Достоевский, которого так мучила проблема свободного человека: “Последнее развитие личности именно и должно дойти до того, чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я, – это как бы уничтожить это Я, отдать себя целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Это-то и есть рай Христов”. И идеал этот был бы странен Пушкину, и жертва, которой требовал Достоевский, была бы для него неприемлемой.

Ведь вот что, например, писал Достоевский, которого так мучила проблема свободного человека: “Последнее развитие личности именно и должно дойти до того, чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я, – это как бы уничтожить это Я, отдать себя целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Это-то и есть рай Христов”.