Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Вся классическая литература поступает к читателю в готовой упаковке. Но онегинский “хрестоматийный глянец” – особого рода. Будто попечением какого-то благотворительного пушкинского общества выпущены разные хрестоматии по числу читателей, с учетом индивидуальности каждого, и для каждого – свой глянец. Все мы живем со своим личным “Евгением Онегиным” – вполне интимно. У нас с ним свои счеты – как с женой.

Сам поэт относился к своей оппозиционности с достойным его гения легкомыслием. Письмо Мансурову, своему приятелю по “Зеленой лампе”, он заканчивает таким образом: “Я люблю тебя – и ненавижу деспотизм. Прощай, лапочка. Сверчок”. И когда он написал “на обломках самовластья напишут наши имена”, он, конечно, не имел в виду, что потомки поймут его так буквально.

Сборник хрестоматийных стихов Пушкина – это наибольшее приближение к тому, что называется “Пушкин”. И если читать эту книгу подряд, в хронологическом порядке, то мы обнаружим в ней один из самых сложных и увлекательных романов русской литературы.

Критик режима и неявный революционер, Чацкий обязан был, вероятно, выглядеть и вести себя иначе. В духе времени это могло быть что-то байроническое – бледное и в плаще. Но те грандиозные годы дали русской литературе две спровоцированные Байроном фигуры большого масштаба – Онегина и Печорина. Чацкий же – персонаж другого театра: шекспировского.

Зов к высоким идеалам и бичевание пороков – вот занятие достойного российского человека. Тут все серьезно, и программные документы декабристов нельзя отличить от царских указов, а декларации диссидентов по языку и стилю – близнецы постановлений ЦК

Есть соображение о том, что полнота жизни терпит ущерб от незнания и неумения осознать многообразие путей добра и зла. Но и на это есть басня – про Лягушку, которая хотела раздуться до размеров Вола, да лопнула.

В этом и проявляется подспудный конфликт “Вишневого сада” – в споре между старыми и новыми людьми, между Трофимовым и Гаевым, например.

Чеховские персонажи живут в полную силу, только когда грезят о будущем, о мире, в котором люди станут великанами, Россия – садом и человеку, уже сверхчеловеку, откроются десятки новых чувств, делающих его бессмертным.

Трагедия чеховских людей – от неукорененности в настоящем, которое они ненавидят и которого боятся.

Есть и другой, впрочем схожий, тип – полностью потерявший индивидуальные черты, растворившийся в антропологической абстракции видовой представитель человечества. Скажем, Йозеф К. Кафки – человек уже постчеховского мира, герой без лица, без психологии, даже без фамилии.