Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Лермонтова захватил вихрь культурной революции. Исследуя потенции прозы, он оказался перед образцами Скотта и Купера. Приключенческий жанр давал ему возможности обобщить романтический опыт, создать русский роман, ввести его в общеевропейское русло и сделать достоянием профессиональной литературы и массового читателя.

(Первым не согласился с Белинским его адресат.) Они утверждали, что сами знают, что хотели сказать. К тому же быть “защитниками и спасителями” еще не значит быть писателями. И далеко не все хотели стать голосом народа за счет собственного голоса. Эстет-экстремист Набоков призывал читателя видеть в авторе выражение не народного духа, а индивидуального гения: “Смотрите на шедевр, а не на раму”, – повторял он в своих корнеллских лекциях.

еще более важные последствия суды Белинского имели для русского читателя: они стали образцом школьного литературоведения. Идея “литература – учебник жизни”, к которой со временем свели творчество Белинского, превратила словесность в особый учебный предмет – жизневедение. Персонажи стали примерами, на судьбе которых разбирались модели взаимоотношений – мужчины и женщины, труда и капитала, поэта и толпы. По сути, вся наша классика в школьной интерпретации – вид нравственной доктрины, своеобразный суррогат религии.

Такая характеристика разительно противоречит сложившемуся впоследствии облику угрюмого революционного демократа, но именно легкость изложения и принесла Белинскому любовь читателей.

Вообще-то Белинский скорее журналист, нежели критик. Не связанный с официальной ученостью (он не закончил даже первого курса университета), Белинский ворвался в литературный процесс с пылом относительного невежества. На него не давил авторитет науки, он не стеснялся ни своего легкомыслия, ни своей категоричности. Педантизм он заменял остроумием, эстетическую систему – темпераментом, литературоведческий анализ – журнализмом.

Большим достижением Белинского была как раз та самая знаменитая неистовость, с которой он расправлялся с предшествующей литературой. Ведь и в его время уже была академическая традиция, заставлявшая гимназистов учить наизусть Ломоносова и Хераскова. “Футурист” Белинский дебютировал хулиганским заявлением: “У нас нет литературы!” Это означало, что великая русская словесность должна начинаться с его современников – с Пушкина и Гоголя.

Это крепкая бодрость: зима, крестьянин, торжествуя. Это романтическая любовь: свеча, слезы, гусиное перо. Это былое веселье: с ананасом золотым, страстью нежной, толпою нимф, щетками тридцати родов, кавалергарда шпорами, ножкой Терпсихоры, огнем нежданных эпиграмм. Это та жизнь, которая должна быть, но нету.

В романе, если приглядеться, происходит все, чем славна русская словесность: бьют служанок, сдают в солдаты крестьян, царит крепостное право. Но приглядываться нет никакой возможности – все внимание занято стихами. Точнее – тем впечатлением, которое они оставляют.

Непримиримый Писарев неохотно говорил о том, что грязь жизни у Пушкина незаметна, о веселье и легкости, о картинах романа, нарисованных “светлыми красками”. Эта светлость такова, что даже пушкинские обличения воспринимаются как похвала:   Среди лукавых, малодушных, Шальных, балованных детей, Злодеев и смешных и скучных, Тупых, привязчивых судей, Среди кокеток богомольных, Среди холопьев добровольных, Среди вседневных, модных сцен, Учтивых, ласковых измен…   Красота стиха завораживает, все вызывает восторг и умиление: и “кокетки богомольные”, и “измены ласковые” – все хорошо!

вероятно, выглядеть и вести себя иначе. В духе времени это могло быть что-то байроническое – бледное и в плаще. Но те грандиозные годы дали русской литературе две спровоцированные Байроном фигуры большого масштаба – Онегина и Печорина. Чацкий же – персонаж другого театра: шекспировского. Чацкий является, выкрикивая и насмехаясь, и сразу напоминает одного из самых ярких героев Шекспира – Меркуцио.