Глава 2

Глава 2

Барсуков орал негромко — это был его фирменный стиль.

Не срывался на фальцет, не брызгал слюной. Просто говорил чуть громче обычного и чуть медленнее, с паузами — как будто давал каждому слову время дойти. Это было хуже крика. Когда орут — можно отстраниться, переждать. Когда говорят вот так — деваться некуда.

— Ильясов. Ты что, спишь стоя?

— Никак нет.

— А почему на левом плече у тебя складка?

Я скосил глаза. Складка была. Откуда взялась — непонятно, только что не было.

— Устраняю.

— Устраняй быстрее.

Барсуков двинулся дальше вдоль строя. Рыжий, веснушчатый, с руками которые казались чуть длиннее чем нужно. Двадцать четыре года, сержант, второй год в Афгане. С утра не разговаривать. После обеда — можно.

Строй стоял на плацу — утоптанная мёрзлая земля. Декабрьское солнце висело низко, почти не грело, только слепило. Я щурился и смотрел прямо и думал о том что через три дня этот плац будет выглядеть иначе. Или не будет выглядеть никак — в зависимости от того с какой стороны смотреть.

Справа стоял Довлет. Ровно, взгляд прямо, жевал что-то за закрытым ртом — неторопливо, методично. Я покосился на него. Он не отреагировал.

Слева — незнакомый. Высокий, тёмные глаза, аккуратные движения. Когда Барсуков проходил мимо — замирал идеально. Когда Барсуков отворачивался — спокойно поправлял воротник двумя пальцами, без суеты.

Интересная привычка. Делать всё правильно, но только когда нужно.

После команды разойтись он повернулся ко мне.

— Складку надо было убрать ещё перед выходом.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста, — сказал он без иронии и пошёл в сторону казармы.

— Фарид, — сказал Довлет тихо, не поворачивая головы. — Самаркандский. Хороший.

— Я понял, — сказал я.

— Нет. — Довлет помолчал. — Ты не понял. Он хороший.

И пошёл следом.

— — —

До завтрака были хозработы — расчистка территории. Лопаты, мёрзлая земля, пар изо рта. Никто особо не торопился.

Я работал и смотрел по сторонам.

Лагерь располагался на окраине Кабула. За периметром начинался город — глинобитные дувалы, плоские крыши, кое-где деревья без листьев. Вдали горы — серо-коричневые, снег только на самых вершинах. Небо синее, почти летнее, и это странно не совпадало с холодом. Кто-то перепутал декорации.

Рядом работал Фарид. Поднял взгляд на меня, потом на горы, потом снова на лопату. Молчал.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— Четыре месяца.

— И как?

Он подумал.

— Нормально, — сказал он. — Привыкаешь.

— К чему именно?

— Ко всему, — сказал Фарид. — К холоду. К запаху. К тому что всё незнакомое. — Он воткнул лопату. — К тому что люди разные, а живёшь как один.

— Это хорошо или плохо?

— Это просто так.

Он снова взял лопату и перестал говорить. Я понял что разговор закончен — не потому что Фарид был груб, а потому что для него это было исчерпывающим ответом.

— — —

После завтрака — занятие по тактике.

Греков объяснял действия при обнаружении противника на марше. Рисовал схемы, спрашивал. Я сидел в третьем ряду и молчал — после вчерашнего засвечиваться не хотелось.

Но Греков добрался и до меня.

— Ильясов. Головной дозор принял огонь. Колонна в движении. Ваши действия?

Я знал ответ. Точнее — я знал четыре ответа, в зависимости от типа дороги, характера огня и состава колонны. Это была тема второго семестра второго курса, практическое занятие, преподаватель Семёнычев. Я даже помнил пример который Семёнычев приводил — Корея, 1950-й, американцы на шоссе.

— Колонна стоп, — сказал я. — Машины расходятся к обочинам. Дозор ведёт огонь на подавление, основные силы занимают позиции по обе стороны дороги. Командир оценивает численность противника и принимает решение — отход или встречный бой.

Греков смотрел на меня.

— Правильно, — сказал он. — Кто добавит?

Никто не добавил.

Барсуков стоял у стены. Я снова почувствовал его взгляд — тот же прищур что вчера. На этот раз он подошёл ко мне сразу после занятия, не дал уйти.

— Ильясов.

— Да.

— Ты откуда всё это знаешь?

— Читал много, — сказал я.

— Читал, — повторил он. Пожевал это слово.

— Интересовался военным делом. С детства.

— С детства. — Барсуков смотрел на меня. — Слушай. Я не знаю что с тобой не так. Может и ничего не так. Но ты слишком правильно отвечаешь для рядового который читал книжки.

Я молчал.

— Так вот, — сказал он. — Это хорошо что знаешь. Но пока — не показывай. Здесь не любят когда новый умнее всех. — Он сделал паузу. — Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Он ушёл.

Я стоял и думал что Барсуков — толковый человек. И что это может быть как хорошо так и плохо.

— — —

На третий день в декабре был банный день.

Это было событием — не таким как штурм, конечно, но по-своему. Баня находилась в отдельном строении за казармой — дощатый барак, печь-буржуйка, деревянные полки. Горячей воды было ровно столько сколько успевали нагреть, и распределялась она по принципу кто первый встал.

Очередь выстроилась с утра.

Я занял место за Довлетом и Бахтиёром. Бахтиёр изучал список очереди с видом человека который обнаружил в нём теоретическую ошибку.

— Смотри, — сказал он мне. — Первый взвод идёт раньше второго. По какому принципу?

— По алфавиту.

— Аннаев — это «А», Рахимов — это «Р». По алфавиту мы должны идти раньше Сидорова.

— Ты хочешь оспорить список?

— Нет, — вздохнул Бахтиёр. — Хочу понять логику. Если логики нет — это тревожно. Люди без логики непредсказуемы.

— Барсуков составлял, — сказал Довлет.

— У Барсукова есть логика?

— У Барсукова есть список, — сказал Довлет. — Это лучше.

Очередь двигалась медленно. Изнутри доносился пар, голоса, иногда смех. Снаружи мёрзли.

Когда дошла наша очередь, выяснилось что мыло кончилось.

Точнее — оно было, но старшина Гречко выдавал его с такой неохотой как будто это было его личное мыло, купленное на собственные деньги. Гречко был круглый, красный, с маленькими злыми глазами — один из тех людей которые находят смысл жизни в контроле над мелкими ресурсами.

— Мыло на роту получено, — говорил он у дверей, загораживая проход. — Экономить надо. Одного куска на двоих хватит.

— Товарищ старшина, — сказал Бахтиёр. — Нас восемь человек в группе.

— И что?

— Один кусок на двоих — это четыре куска. У вас есть четыре куска?

Гречко смотрел на него.

— Умный, да?

— Нет, — честно сказал Бахтиёр. — Просто считать умею.

Это грозило затянуться. Я шагнул вперёд.

— Товарищ старшина. — Я старался говорить спокойно и по-деловому. — По нормативу ГАУ на одного военнослужащего при помывке положено тридцать граммов хозяйственного мыла. На восемь человек — двести сорок граммов. Это примерно один стандартный кусок. Выдайте один кусок, мы разберёмся сами.

Гречко смотрел на меня. Потом на Бахтиёра. Потом снова на меня.

— Откуда ты такой взялся? — спросил он.

— Из Набережных Челнов.

Он что-то пробурчал, полез в ящик, выдал мыло — один кусок, жёлтый, хозяйственный, с запахом который ни с чем не спутаешь.

— Вот умники, — сказал он нам в спину.

В предбаннике Бахтиёр повернулся ко мне.

— Норматив ГАУ, — сказал он с уважением. — Это правда существует?

— Понятия не имею, — сказал я. — Но звучало убедительно.

Бахтиёр засмеялся. Первый раз с тех пор как я его видел — по-настоящему, без академической интонации.

— Хорошо, — сказал он. — Ты хорошо придумал.

Довлет взял мыло, понюхал.

— Хозяйственное, — сказал он.

— Да.

— Нормально, — сказал Довлет и пошёл на полок.

— — —

Вечером кто-то из второго взвода получил письмо из дома — второе за неделю, редкая удача. Сел в центре казармы и начал читать вслух, не спросясь. Просто — начал читать, и все слушали.

Это было письмо от матери. Про то что дома всё хорошо, корова отелилась, назвали Зорькой. Про младшего брата который упал с дерева и теперь рука на перевязи, но доктор говорит заживёт. Про то что отец получил грамоту на работе, очень гордится. Про то что она молится каждый день.

— Зорька, — повторил кто-то со смехом.

— У нас тоже была Зорька, — сказал голос из дальнего угла. — У деда.

— У всех была Зорька. Это советское имя для коров.

— Как Барсуков для сержантов, — сказал Бахтиёр.

Смех — короткий, осторожный, но настоящий.

Потом стихло.

Боец дочитал, сложил письмо, убрал за пазуху. Посидел секунду. Потом встал и пошёл к своим нарам — молча, ни с кем не разговаривая.

Казарма затихала.

Я лежал и думал про мать Рината. Про то что она сейчас пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что это письмо придёт сюда, и его буду читать я. Про то что я должен буду написать ответ — её почерком, её словами, про то что служба идёт нормально и кормят хорошо.

Это было странно. Но много чего было странно.

— Ильясов.

Я повернул голову. Бахтиёр лежал на соседних нарах, смотрел в потолок.

— Да.

— Ты не думаешь что скоро куда-то пойдём?

Я подумал секунду.

— Думаю.

— Я тоже думаю. — Он помолчал. — Магазины дали. Колесов сегодня смотрел на карту. — Пауза. — Мой отец говорил что армия — это машина которая движется по расписанию которого никто не знает кроме тех кто его составлял.

— Умный отец.

— Очень, — вздохнул Бахтиёр. — Вот он сейчас в Душанбе и спит спокойно. А я думаю про расписание.

С нижних нар сказал Довлет — не открывая глаз:

— Спи. Завтра расписание само покажется.

— Ты не спишь, — сказал Бахтиёр.

— Сплю.

— Как ты тогда слышишь?

— Привычка, — сказал Довлет.

Бахтиёр подумал над этим ответом. Видимо не нашёл возражений — замолчал.

Я смотрел в потолок.

Снаружи был декабрьский Кабул. Холод, тишина, далёкие огни. Где-то — собака. Одиночный выстрел, потом тишина. Норма.

Три дня.

Я закрыл глаза.

— — —

На следующий день пришло письмо Ринату.

Барсуков раздавал почту после обеда, называл фамилии. Когда дошёл до «Ильясов» — я дёрнулся немного, потом взял конверт. Аккуратный, с маркой, адрес написан знакомым почерком. Память Рината дала: мать, пишет по воскресеньям, ровные буквы, почти печатные.

Я отошёл к окну, вскрыл.

«Дорогой Ринатик. Получили твоё первое письмо, очень рады что доехал хорошо. Папа говорит служи честно, он в тебя верит. Дед Хасан спрашивал про тебя каждый день, я сказала что всё хорошо, он сказал что молится. На КамАЗе новая линия запускается, папу поставили старшим мастером, он очень доволен. Зима у нас ранняя, снег уже в ноябре лёг. Тётя Гульнара прислала чак-чак, я немного оставила, положила в твою комнату, когда вернёшься поешь. Пиши нам чаще. Скучаем. Мама.»

Я стоял с этим письмом у окна.

Чак-чак в комнате которой у меня нет. Мать которая не моя мать. Дед который молится за человека которого больше нет.

Я сложил письмо, убрал в карман.

Буду отвечать. Напишу что всё хорошо, служба идёт, кормят нормально. Напишу что рад за папу и за новую линию. Спрошу про деда. Это правильно — и для неё, и для Рината, которого я носил в себе.

— Хорошие новости? — спросил Бахтиёр.

— Нормальные, — сказал я. — Дома всё в порядке.

— Хорошо, — сказал он. — Когда дома в порядке — это хорошо.

Он произнёс это просто, без иронии. Я посмотрел на него — и увидел что он тоже смотрит на конверт в моей руке. С тем выражением с которым смотрят когда хотят получить то же самое, но вслух не скажут.

— Тебе ещё не писали?

— Нет. — Он пожал плечами. — Отец занятой. Наверное напишет когда время будет.

— Может уже написал. Почта идёт долго.

— Может, — согласился Бахтиёр. — Наверное.

Он повернулся и пошёл к своим нарам. Я смотрел ему в спину — тощий, прямой, с этой книгой торчащей из кармана.

Потом тоже пошёл.

Письмо лежало в кармане и казалось тяжелее чем весило.

— — —

Той же ночью нам выдали ещё патроны.

Это было сверх магазинов — рассыпной, в мешочках, по сто штук. Такого раньше не было. Это было что-то новое даже для Довлета — он взял мешочек, повертел, убрал, и на этот раз ничего не сказал.

Перед отбоем Барсуков прошёлся по казарме последний раз. Остановился посередине.

— Завтра подъём в пять, — сказал он. — Форма одна. Снаряжение полное. Вопросы?

Вопросов не было.

— Хорошо. — Он помолчал секунду — чуть дольше обычного. — Спать.

Погас свет.

Я лежал в темноте и слушал как казарма затихает — медленнее чем обычно. Люди ворочались, кто-то кашлял, кто-то шептал что-то. Фарид — я знал по дыханию — долго не засыпал. Бахтиёр возился с книгой, потом убрал.

— Довлет, — сказал я тихо.

— Да.

— Ты боишься?

Долгая пауза.

— Нет, — сказал он наконец.

— Правда?

— Правда. — Ещё пауза. — Я думаю о доме. Это другое.

Я ничего не сказал.

— А ты? — спросил он.

Я подумал честно.

— Нет, — сказал я. — Но у меня другая причина.

— Какая?

— Потом расскажу.

Довлет помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Потом.

И замолчал.

Через несколько минут я слышал что он спит — дышит ровно, как всегда. Это было, наверное, его главное умение: спать когда надо спать.

Я не умел так. Лежал и думал.

Завтра — штурм. Я знаю как это закончится в большом масштабе. Не знаю как это закончится для людей в этой казарме. Это разные знания. Второе важнее, а его у меня нет.

Снаружи Кабул жил своей декабрьской ночью.

Подъём в пять.