— У меня точно, — сказал я.

Она удивлённо посмотрела на меня — видимо, это было редкостью.

Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську — советская авоська, сетка, я её уже не замечал — и думал о Савельевой.

Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая — потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.

Это значило, что она нам — не враг. Пока.

Дома на кухне горел свет.

Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл.

— Пришёл. — Я поставил авоську на стол, начал разбирать. — Что-нибудь надо починить?

Она посмотрела на меня с выражением, которое я у неё уже знал, — смесь удивления и чего-то похожего на тепло.

— Лампочка в коридоре опять, — сказала она. — Та, что ты менял месяц назад. Плохие лампочки стали делать.

— Есть запасная?

— В тумбочке в коридоре.

Я нашёл лампочку, встал на табурет, вкрутил. Свет в коридоре загорелся ровным жёлтым светом. Слез, убрал табурет на место.

Нина Васильевна уже ставила чайник.

— Садись.

Я сел. Она достала из буфета блюдце с печеньем — обычным советским, круглым, с дырочкой посередине.

— Как работа? — спросила она, не глядя.

— Три дня, — сказал я.

— Что три дня?

— Три дня на то, чтобы доказать одну вещь. Если не докажем — дело закроют.

Она поставила чашку передо мной, села напротив.

— Докажешь?

— Не знаю.

— Но будешь стараться.

— Да.

Она кивнула. Взяла печенье, откусила.

— Мой муж говорил: в этой работе главное — не результат. Результата можно не добиться. Главное — что ты всё сделал правильно.

— Это утешение для проигравших, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Нет, — сказала она спокойно. — Это понимание того, что ты контролируешь, а что нет. Результат — не всегда твой. Твои действия — всегда твои.

Я подумал. Она была права — в каком-то смысле. В другом смысле я с этим не соглашался, но спорить не стал. Просто пил чай и думал.

— Вы знаете про завод что-нибудь ещё? — спросил я наконец. — Не Геннадий — сами.

Она чуть подняла голову.

— Я не спрашивала тебя, откуда ты знаешь про Геннадия.

— Он рассказал мне.

— Я так и думала. — Она отставила чашку. — Что я знаю. Мой муж работал там в пятидесятых — я это говорила. Потом перешёл в другое место, потому что не нравилось, как там становилось. Говорил: заводу нужны инженеры, а туда идут люди с портфелями. — Пауза. — Это было в пятьдесят шестом. С тех пор, думаю, стало хуже.

— Про Громова что-нибудь слышали?

Она помолчала — чуть дольше, чем обычно.

— Слышала. Не много. Говорят, человек неприятный. Умный, но неприятный.

— Это всё?

— Этого мало?

— Нет, — сказал я. — Достаточно.

Мы помолчали. Чайник снова закипел — она встала, долила кипятку в чайник. Я смотрел на её руки — быстрые, привычные, знающие каждый предмет на этой кухне.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо за ужин. И вообще.

Она обернулась, посмотрела на меня с тем выражением, которое трудно было описать словами. Не сентиментальным — скорее, спокойным. Знающим.

— На здоровье, Алёша.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Три дня.

Колосов завтра. Петрович — позвонит или нет. Савельева в среду.

Думал о Громове — о том, как он выглядит в моём воображении. Я его ещё не видел — только слышал. Лощёный, осторожный, умный. Никогда ничего напрямую. Такие люди неуязвимы, пока вокруг них все боятся. Стоит одному перестать бояться — и цепочка рвётся.

Петрович, возможно, перестанет бояться. Колосов — не знаю.

Я думал об этом и не заметил, как заснул.

Снилась Маша — первый раз здесь приснилась. Она стояла на какой-то улице и смотрела на меня, и что-то говорила, но я не слышал через стекло, которое было между нами. Стучал в стекло — оно не разбивалось. Она говорила и говорила, и я не слышал ничего.

Проснулся в темноте, резко.

Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал наизусть.

Маша.

Думал о ней просто — без надрыва, без острой боли. Просто думал. Она была там, в другом времени, в другой жизни. Ей восемь лет, она у Зои, она в порядке. Она не знает, что я здесь. Она думает, что меня нет.

Это было правдой и неправдой одновременно.

Повернулся на бок. Закрыл глаза снова.

За стеной что-то тихо тикало — часы у Нины Васильевны, я уже знал этот звук. Ровный, методичный. Хорошие часы.

Заснул.

Утром был студент.

Горелов напомнил, когда я пришёл в горотдел: родители Бритвина — снова. В третий раз за две недели. Горелов их уже два раза отправлял ждать.

— Займись, — сказал он. — Всё равно их надо принять.

— Хорошо.

Бритвины — мать и отец — оказались обычными советскими людьми средних лет. Мать — в пальто, с платком, тихая. Отец — крупный, красный, из тех людей, которые говорят громко, потому что думают, что это придаёт словам вес.

— Мы уже второй раз приходим! — сказал он с порога.

— Третий, — поправил я. — Садитесь.

Они сели. Я взял блокнот.

— Когда последний раз видели сына?

— Двадцать девятого августа, — сказала мать. — Он ушёл в институт утром. И всё.

— Звонил?

— Нет. Мы ждали, ждали...

— В общежитии вы были?

— Были! — снова отец. — Говорят, вещи его там, а сам пропал. Как так можно?

— Вещи в общежитии — это хороший знак, — сказал я. — Значит, не уехал навсегда. Скорее всего, временно.

— Какой временно! Уже три недели!

— Деньги у него были?

— Ну, небольшие. Стипендия.

— Со сберкнижки он снимал деньги недавно?

Мать переглянулась с отцом.

— Он говорил, что хочет снять... на что-то. Я не спрашивала.

— Сколько там было?

— Рублей сорок, наверное. Он копил с лета.

Я записал. Сорок рублей — для студента деньги. На билет до другого города хватит, и ещё останется.

— У него была девушка?

Мать покраснела. Отец нахмурился.

— Не было никакой девушки, — сказал он.

— Была, — тихо сказала мать.

Отец посмотрел на неё.

— Откуда ты...

— Он мне говорил. Из другого города. Мы с отцом были против, — она посмотрела на меня, — потому что не знаем её семью. Коля обиделся.

Картина складывалась.

— Из какого города девушка?

— Он не говорил. Я спрашивала — он только плечами.

— Как зовут?

— Не знаю.

Я закрыл блокнот.

— Хорошо. Я займусь этим.

— Вы найдёте его? — спросила мать.

— Постараюсь.

Они ушли. Горелов зашёл в кабинет, посмотрел на меня.

— Ну?

— Девушка из другого города. Сорок рублей со сберкнижки. Скорее всего, уехал к ней.

— Без предупреждения?

— Родители против были. Обиделся, уехал по-тихому. Классика.

— И что делать?

— Звонить в другие города. — Я подумал. — Для начала — поговорить с однокурсниками. Они точно знают, куда.

— Займёшься?

— Да. После Колосова.

— Который час?

Я посмотрел на часы — наручные, советские, тяжёлые. Привык уже к их весу.

— Половина одиннадцатого.

— В одиннадцать встречаемся у входа. Поедем к Колосову.

— Хорошо.

У меня оставалось полчаса. Я взял блокнот, вышел в коридор, спустился в столовую.

Столовая горотдела располагалась в полуподвале — несколько столов, стойка, запах борща и хлеба. В это время там было почти пусто: двое сотрудников из соседнего отдела ели в углу, кассирша читала за стойкой.

За буфетной стойкой стояла Галя.

Я видел её раньше — несколько раз заходил сюда за чаем. Лет тридцати, незамужняя — это я знал по памяти тела, она работала здесь три года и, по общему мнению, была человеком несложным и незлым. Тёмно-русые волосы под сеткой, быстрые руки, улыбка, которая появлялась легко и без повода.

— Чай? — спросила она.

— Чай. И булочку, если есть.

— Есть.

Я взял поднос, сел у стойки. Галя налила чай, положила рядом булочку. Поставила передо мной не отходя.

— Вы новенький? — спросила она.

— Второй месяц.

— А, да, я видела. — Она облокотилась на стойку. — Из Москвы?

— Почему из Москвы?

— Не знаю. Вид такой. — Она улыбнулась. — Смотрите на всё немного сверху.

Это было неожиданно точно.

— Не из Москвы, — сказал я.

— Ну и ладно. — Она убрала поднос. — Вам сладкое кладут?

— Два куска.

Она положила два куска, я поблагодарил. Пил чай и думал о Колосове.

Галя возилась за стойкой — мыла что-то, переставляла. Не докучала, не молчала демонстративно. Просто работала рядом. Это было приятно — просто человек рядом, без требований.

Когда я уходил, она сказала вслед:

— Заходите.

— Зайду, — сказал я.

Это была правда.

Колосов жил в хрущёвке на улице Строителей — я узнал адрес через Митрича. Вышли с Гореловым в одиннадцать, как договаривались.

— Он дома? — спросил Горелов.

— Должен быть. У него выходной по графику.

Позвонили. Долгая пауза. Потом звук шагов — тихих, осторожных. Дверь открылась на цепочке.

В щели — мужчина лет пятидесяти. Небольшой, сутулый, с серым лицом и глазами, в которых читалась одна мысль: «Я знал, что придут».

— Колосов Михаил Петрович? — спросил Горелов.

— Ну.

— Горелов, угро. Можно войти?

Долгая пауза. Цепочка не снималась.

— По какому поводу?

— Поговорить.

Молчание.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы работаете водителем у куратора завода Громова. Мы это знаем. Мы знаем и другое. Откройте дверь.

Цепочка снялась.

Квартира была маленькой и чистой — слишком чистой для одинокого мужчины, значит, следил намеренно. В углу телевизор, на стене фотографии — женщина, дети. Жена и дети, подумал я. Они в другом месте или...

— Семья у вас где? — спросил я.

Колосов посмотрел на меня.

— У тёщи. В Кирове.

— Давно?

— Месяц назад уехала.

Он их отправил, понял я. Почувствовал, что будет, и отправил семью.

Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях — спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно месяц назад.

Он не ответил.

— Разговор о лекарстве, — продолжил я. — О том, что нужно добавить в воду.

Молчание.

— Вы не убивали, — сказал я. — Вы только слышали. Это разные вещи.

— Если бы я не слышал — и не говорил бы, — сказал он тихо.

— Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.

Колосов поднял голову — первый раз посмотрел на меня по-настоящему.

— Вы молодой совсем, — сказал он. — Вам не страшно?

— Страшно, — сказал я. — Но работа есть работа.

Это было правдой. Мне было страшно — не за себя, скорее за него. Он понимал, что стоит между Громовым и тем, что Громов хочет скрыть. Это опасное место.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Показания. Под протокол.

— Они меня убьют.

— Громов за решёткой убивать не сможет.

— А до этого?

Я смотрел на него. Не мог пообещать ему безопасность — не знал, смогу ли её обеспечить. Но молчать тоже было нельзя.

— Как зовут ваших детей? — спросил я.

Он смотрел на меня.

— Пётр и Анна. Петя восемь лет, Аня шесть.

— Что вы им скажете, когда вырастут? Что вы слышали, как заказывали убийство — и промолчали?

Долгое молчание.

Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент — это я уже знал.

— Я подумаю, — сказал Колосов наконец.

— У вас меньше трёх дней, — сказал я.

— Почему три дня?

— Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.

Он смотрел в стол.

— Я подумаю, — повторил он.

Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал — тихо, нам в спины:

— Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.

Я обернулся.

— Я знаю, — сказал он. — Они знают, куда я их отправил.

Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.

Я смотрел на него секунду.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. — Я написал на клочке бумаги. — Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.

Он взял бумажку. Смотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он.

На улице Горелов закурил. Долго молчал.

— Ты знал про семью? — спросил он наконец.

— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.

— И что теперь?

— Теперь ждём звонка.

— А если не позвонит?

— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.

Горелов докурил. Мы пошли к машине.

— У тебя есть дети? — спросил он.

Я помолчал секунду.

— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.

— Где она?

— Далеко.

Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.

Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.

Она не знала, что я думаю о ней.

Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.

Я отвернулся от окна.

— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.

— Хорошо, — сказал Горелов.

Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.

Колосов позвонил в половину девятого вечера.

Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.

Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.

— Тебя. Мужчина.

Я вышел в коридор, взял трубку.

— Воронов.

— Это Колосов, — сказал тихий голос. — Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.

— Где?

— Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.

— Хорошо. Я буду.

— Один, — сказал он. — Без Горелова.

Я подумал секунду.

— Хорошо.

Положил трубку. Вернулся на кухню.