Глава 2

Горелов пришёл в восемь ровно.

Я уже был на месте — пришёл в половину восьмого, потому что не знал, во сколько надо, и решил, что лучше раньше. Сидел за своим столом у окна, пил чай из стакана в подстаканнике — такие стаканы я видел только в поездах, а оказалось, что здесь они везде, — и смотрел на улицу.

Утро было серым. Не пасмурным — просто серым, как бывает в середине сентября, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, всерьёз она или нет. По улице шли люди — на работу, в магазин, куда-то ещё. Я смотрел на них и думал, что через сорок лет эта улица будет другой. Другие машины, другие вывески, другая одежда. Люди, наверное, те же самые — в смысле, такие же: торопятся, не смотрят друг на друга, думают о своём.

Это была успокаивающая мысль, хотя я не сразу понял, почему.

— Рано пришёл, — сказал Горелов, появившись в дверях. Не с одобрением и не с осуждением — просто констатировал факт.

— Привычка, — ответил я.

Он повесил пальто на крючок, сел за свой стол, открыл верхний ящик, достал папиросы, закурил. Всё это — одним слитным движением, как делают вещи, которые делают каждое утро много лет подряд. Потом достал из того же ящика тощую папку и бросил её на мой стол.

— Читай. Потом поговорим.

Я читал.

Папка содержала четыре незакрытых дела. Первое — кража велосипеда у некоего гражданина Пименова, пятьдесят четыре года, инженер. Велосипед «Урал», синий, стоял у подъезда, утром пропал. Второе — хулиганство в пивном баре на улице Кирова, трое неустановленных лиц побили гражданина Старикова, сорок один год, слесарь. Третье — заявление о пропаже денег из тумбочки в общежитии завода «Красный металлург». Четвёртое — жалоба на систематический шум от соседей, проживающих в квартире сорок шесть.

Я прочитал всё это и закрыл папку.

— И что? — спросил я.

Горелов посмотрел на меня из-за стола.

— Что — что?

— Это всё текущие?

— Текущие.

— Хорошо, — сказал я. — С чего начнём?

Он помолчал секунду. Потом взял папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна.

— С планёрки, — сказал он. — Через двадцать минут. Потом посмотрим, что выплывет.

Выплыло довольно быстро.

Планёрка у Нечаева длилась двадцать минут и была устроена просто: он сидел за столом, мы — я, Горелов и Петрухин — сидели напротив, он говорил, мы слушали. Нечаев разбирал показатели за неделю. Слова «раскрываемость» и «процент» звучали часто — как заклинания, которые нужно произносить в правильном порядке, чтобы всё было хорошо.

Я слушал и думал, что это знакомо. Не здесь — дома. Те же слова, та же логика: цифра важнее человека, отчёт важнее правды. За сорок лет ничего особенно не изменилось, только слова стали другими.

— Воронов, — сказал Нечаев.

Я поднял голову.

— Сегодня с Гореловым. Смотри, слушай. Вопросы потом.

— Понял.

Нечаев закрыл папку.

— Всё. Работайте.

Мы вышли в коридор. Петрухин ушёл куда-то по своим делам. Горелов остановился, достал папиросу — вторую за утро, — и посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него уже начинал распознавать: оценивающим, без лишнего.

— Велосипед пойдём отрабатывать, — сказал он. — Пименов живёт на Садовой. Заодно посмотришь район.

— Хорошо.

— И не задавай лишних вопросов при свидетелях, — добавил он, уже идя к выходу.

— В смысле?

— В смысле, ты новый. Пока молчи и слушай. Потом сам разберёшься.

Это был полезный совет. Я его принял.

Пименов жил на третьем этаже пятиэтажки — типовой, панельной, с облупившимися перилами на лестнице. Открыл дверь сразу, будто ждал. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, в домашней рубашке, с таким лицом, на котором обида и усталость смешались в равных пропорциях.

— Наконец-то, — сказал он. — Я ещё вчера заявление подавал.

— Знаем, — сказал Горелов. — Можно войти?

Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели — советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.

Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил — показал нам: ровный срез, хороший инструмент.

— Кто мог видеть велосипед? — спросил Горелов.

— Да все могли. Я его там три года ставил.

— Соседи конфликтные есть?

— Нет. Нормальные соседи.

— Ладно, — сказал Горелов, записывая в блокнот. — Разберёмся.

Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи — ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.

На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:

— Цепь резали кусачками. Хорошими, не за сто рублей.

Горелов покосился на меня.

— И что?

— Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.

— Может быть, — сказал Горелов без особого интереса.

— У Пименова в квартире стенка с хрусталём, — продолжил я. — Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.

Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.

— Ты откуда всё это?

— Смотрел, — сказал я.

Он помолчал секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и пошёл вниз.

— Велосипед нам не вернуть, — сказал он на улице. — Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.

— Галочка, — повторил я.

— Не нравится?

— Нет.

— Научишься, — сказал Горелов спокойно.

Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.

До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки — обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки — та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.

Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда — редко — задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий — но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.

Я таких уважал. Дома тоже были такие.

В начале второго Горелов остановил машину у пирожковой на проспекте Ленина.

— Обедаем.

Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока — красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.

— Как впечатления? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Нормально, — повторил он. — Это ты сейчас про работу или про сок?

— Про обоих.

Он усмехнулся. Первый раз за день — по-настоящему, не для вида.

— Вопросы есть?

Вопросов было много. Но я выбрал один.

— Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?

Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.

— Какими другими кражами?

— В журнале заявлений, — сказал я. — Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района — Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие — люди с достатком.

Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.

— Ты вчера это заметил?

— Да.

— И сразу отложил в голову?

— Папку отложил, — поправил я. — К себе в стол.

Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно — скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.

— Давно в угро хотел?

— Всегда, — сказал я. Это была правда — с другой стороны правда, но всё равно.

— Понятно, — сказал он. — Покажешь папку, когда вернёмся.

— Покажу.

Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, — ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.

Горелов закурил. Я смотрел на листья.

— У тебя в детдоме как было? — спросил он вдруг.

Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал — не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило — чувствовать я не мог, это было чужое.

— Нормально было, — сказал я. — Не жаловался.

— Понятно, — сказал Горелов. — Это значит «по-разному было».

Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.

— У меня племянник в детдоме рос, — сказал Горелов. — Брат умер рано. — Пауза. — Нормальный вырос парень.

— Хорошо.

— Да. — Он бросил окурок. — Ладно. Поехали.

Вызов пришёл в половину четвёртого.

Дежурный по телефону сказал коротко: драка на танцплощадке в Парке культуры, двое пострадавших, один с ножевым. Горелов уже надевал пальто, когда я вышел из кабинета.

— Поехали.

Парк культуры имени Горького — такие были в каждом советском городе, я понимал это по памяти тела — находился в двадцати минутах езды. Горелов гнал быстро, не разговаривал. Я смотрел на улицы, мелькавшие за окном, и привычно прокручивал в голове: драка с ножом, двое пострадавших, танцплощадка. Возможные варианты: бытовой конфликт, пьяная ссора, что-то личное. Вероятнее всего — первое или второе.

Дорожка к танцплощадке была обсажена тополями, уже почти голыми. На скамейке у входа сидел мужчина — лет тридцати пяти, в рабочем пиджаке, с тряпкой, прижатой к плечу. Тряпка была красной. Рядом с ним стояла женщина в плаще и плакала в голос. Чуть дальше на земле сидел второй мужчина — помоложе, лет двадцать восемь, с разбитым носом и таким видом, будто он одновременно и герой, и уже жалеет об этом.

Тут же был участковый — я его не знал, память тела выдала только имя: Семёнов, крупный, с красным лицом. Стоял, смотрел с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Что тут? — спросил Горелов.

— Вот этот, — Семёнов кивнул на молодого с разбитым носом, — пырнул вот этого, — кивок на сидящего с тряпкой. — Из-за бабы.

— Из-за меня? — вскинулась женщина. — Из-за меня?! Я тут при чём вообще!

— Тихо, — сказал Горелов без повышения голоса. Она замолчала — не сразу, но замолчала.

Я подошёл к пострадавшему, присел рядом.

— Покажите.

Он отнял тряпку. Рана была на плече — неглубокая, скорее всего, вскользь задело. Крови много, но не опасно.

— Скорую вызвали? — спросил я.

— Едет, — сказал Семёнов.

— Хорошо. — Я встал, посмотрел на молодого. — Как тебя зовут?

— Котов. Андрей.

— Котов Андрей. Нож где?

Он мотнул головой в сторону урны. Я подошёл, заглянул — нож лежал сверху, обычный складной, с деревянными накладками. Не трогать, это для протокола.

— Пьяный? — спросил я.

— Выпил немного.

— Немного — это сколько?

Он подумал.

— Пол-литра, может.

— Может, или пол-литра?

— Пол-литра.

— Хорошо, — сказал я. — Сиди, никуда не уходи.

Горелов уже разговаривал с Семёновым — тихо, в стороне. Я подошёл к женщине. Она стояла, сжав руки на груди, смотрела то на одного, то на другого — растерянная, красная от слёз.

— Что случилось? — спросил я. — Своими словами, по порядку.

— Да они идиоты оба, — сказала она. — Колька — это вот который сидит — он мой муж. А Андрей — ну, знакомый. Просто знакомый! Мы танцевали, Колька увидел, ну и... — Она махнула рукой. — Они всегда так.

— Всегда?

— Ну, Колька ревнивый. Это уже третий раз за год.

— Третий раз с ножом?

— Нет, нет, ножа раньше не было. Просто дрались.

Я кивнул. Посмотрел на Кольку — тот смотрел на жену с таким выражением, в котором обида и виноватость боролись за первое место. Обычная история. Банальная. Два взрослых человека, которые не умеют решать проблемы словами.

Приехала скорая, забрала Кольку. Котова Горелов отвёл к машине — составлять протокол. Я подошёл к Семёнову.

— Котова возьмут? — спросил я.

— За что? — сказал Семёнов. — Потерпевший заявление писать не будет, это понятно. Жена не даст. Запротоколируем хулиганство, штраф выпишем.

— Штраф, — повторил я.

— А что ты хочешь? Судить его за что?

— За то, что пырнул человека ножом.

Семёнов посмотрел на меня как на немного странного.

— Слушай, ты первый день, что ли?

— Второй, — сказал я.

— Вот именно. — Он достал папиросу. — Там семья. Жена не даст показания против мужа, потерпевший заявление заберёт, потому что ему с этой семьёй ещё в одном доме жить. Что ты с этим сделаешь?

Я мог бы многое сказать. Не сказал ничего — потому что он был прав по факту, даже если не прав по существу. Повернулся и пошёл к Горелову.

— Отпустим Котова? — спросил я.

— Штраф и подписка, — сказал Горелов. — Потерпевший заявление не напишет.

— Ты уверен?

— Четыре года работаю с этим участком. Уверен.

Я замолчал. Смотрел на Котова — тот сидел на заднем сиденье «уазика», хмурый, протрезвевший. Нормальный с виду мужик. Но он воткнул нож в человека из-за того, что тот танцевал с чужой женой.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— А если в следующий раз он не плечо заденет?

Горелов посмотрел на меня долго. Потом сказал — без раздражения, но твёрдо:

— Тогда будет другое дело. А пока — вот это.

Он кивнул на блокнот с протоколом. Я не ответил.

Мы оформили Котова, отпустили, поехали обратно. Я сидел на пассажирском сиденье и смотрел на дорогу. Думал о том, что это называлось — и дома тоже иногда называлось — «не наше дело». Семейное. Бытовое. Само рассосётся. А потом не рассасывалось — и тогда уже было наше дело, только уже поздно.

Горелов чувствовал моё молчание.

— Первый раз всегда так, — сказал он. — Потом привыкаешь.

— К чему?

— К тому, что нельзя всё. Только часть.

Я смотрел в окно.

— Я понимаю, — сказал я. — Но привыкать не собираюсь.

Горелов промолчал. Кажется, это его устроило.

В отдел вернулись около шести. Петрухин ушёл, Маша ещё печатала — методично, как паровая машина. Я сел за свой стол, достал из ящика папку с заявлениями по кражам, положил перед Гореловым.

— Вот, — сказал я.

Он взял, полистал. Молча. Я наблюдал за его лицом — опытный опер читает документы иначе, чем просто читает: сканирует, останавливается на деталях, возвращается.

— Три квартиры, — сказал он наконец. — Заречный район. Без следов взлома.

— И все трое пострадавших — люди с достатком. Я проверил адреса: улица Строителей, улица Победы, Садовая. Это всё один квартал. — Я помолчал. — И все трое в течение месяца до кражи обращались в ЖЭК. Один — по поводу обмена площади, второй — после ремонта трубы, третий — по поводу переезда.

Горелов поднял голову.

— Откуда ты знаешь про ЖЭК?

— Читал заявления внимательно. Там упоминается, по касательной.

— По касательной, — повторил он. — Ты всё читаешь вот так?

— Стараюсь.

Он снова посмотрел в бумаги. Помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Завтра сходим в ЖЭК. Посмотрим на их журналы.

— Хорошо, — сказал я.

— Только тихо, — добавил он. — Без шума. Если это ЖЭК — там кто-то из сотрудников. Спугнём — уйдут.

— Понимаю.

Горелов встал, надел пальто. Уже у двери остановился.

— Воронов.

— Да?

— Ты хорошо смотришь, — сказал он. Не с теплотой — просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. — Это полезно.

Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.

На улице было уже темно — в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту — не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.

Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.

Думал о Зое — первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины — я не знал. Что там осталось от меня — тоже не знал.

Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.

Я остановился у витрины хозяйственного магазина — там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему — за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.

Пошёл дальше.

В коммуналке в коридоре горел свет.

Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское — брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах — жареный лук и что-то ещё, мясное.

Я вышел в коридор, прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

— Руки мой, садись.

Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку — котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.

— Это за что? — спросил я.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Что — за что?

— Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.

— Живёшь же, — сказала она, как будто это всё объясняло.

Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими — с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно — в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно — здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.

Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.

Мы помолчали — хорошо, без напряжения.

— Тяжёлый день? — спросила она, не отрываясь от газеты.

— Средний.

— Значит, тяжёлый, — сказала она. — Когда средний — говорят «нормальный».

Я подумал. Наверное, она была права.

— Видел, как человека с ножевым увозили, — сказал я. — Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.

— Первый раз?

— На этой работе — да.

Она кивнула, перевернула страницу газеты.

— Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.

Я перестал жевать.

— Он давно умер? — спросил я.

— Семь лет назад, — сказала она ровно. — За столом, прямо на работе. Инфаркт. — Пауза. — Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.

— Жалеете?

Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.

— О чём?

— Что он занимался этим. Такой работой.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Он любил её. Это было видно. Такие люди — если не делают то, что должны, — они и так умирают. Просто по-другому.

Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.

— Поешь до конца, — сказала она. — Картошка остынет.

Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас кран в ванной нормально работает?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Вроде да. А что?

— Ничего. Просто если что — скажите.

Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.

— Скажу.

Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай — далеко, почти неслышно.

Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» — просто, без лишнего.

Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала — она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.

— Спокойной ночи, — сказал я, вставая.

— Спокойной ночи, Алёша.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Где-то за стеной тихо капал кран — не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.

Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:

Барахолка. ЖЭК, трое пострадавших, один район. Зоя — нервничала. Проверить журналы.

Подумал. Добавил:

Котов А. Штраф. Жена не даст показания. Через год — или не через год — будет следующий раз. Ничего не могу.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

В темноте было тихо. Только тот далёкий кран — кап, кап, кап — как метроном, который кто-то забыл выключить.

Я закрыл глаза.