– Заказное. Ну, пойдёмте, – подполковник рукой указал путь Сергею Константиновичу к подъезду и продолжил, – Значит, лица стрелявшего вы не разглядели?

– Он же ко мне спиной… – начал объяснять Сергей Константинович.

– Это понятно, что спиной, – согласился милицейский

Труп всё ещё лежал около двери. Но рядом уже стояли носилки. На балконе около мертвого Гаркуши толклись трое в штатском, а взрыдывавшую Гаркушиху врач, взявши под локоток, выводил с балкона в квартиру. Всё это Сергей Константинович видел и как бы не видел, воспринимая как нечто такое, к чему невозможно иметь касательства. Потому что на самом деле этого просто нет. Нет этих солнечных пятен на стене дома. Нет двери, из которой вышел убитый, нет лежащего тела с кровавым пятном во всю грудь, всё ещё свежевлажнеющего на белой сорочке и палевом льняном пиджаке. И до мертвых уже волос короткой стрижки убитого. И до белого, в красной оторочке, мозгового вещества, полувытекшего из черепа через огромное выходное пулевое отверстие в затылке.

– Вы его знаете, – в голосе подполковника сквозила некая полуутвердительная интонация.

– Нет, откуда? – Сказал Сергей Константинович, не желая смотреть на мертвое лицо и в то же самое время, словно бы припадая взглядом к простреленному виску, переносице, полузакрытым глаза мертвеца и глубокой ямочке на подбородке. – Никогда не видел. Никогда, – уже совсем убежденно ответил они. И уже ответив, подумал, что где-то, когда-то он, кажется, видел это лицо, эту ямочку, именно вот эту ямочку. – Нет-нет, – повторил он, – не видел никогда.

– Значит, он не из вашего подъезда, – в голосе подполковника звучало некоторое разочарование.– Не из вашего?

– Я бы знал… Хотя, у нас тут на первом этаже какая-то контора тихая. Может, оттуда?

На первом этаже, действительно, с некоторых пор обосновалась какая-то контора, тихая до невозможности. Ходили конторские неслышно, было их мало. И посетителей было немного. Конторские сразу же принялись устанавливать в подъезде дверь с кодовым замком. Дверь установили, но кодовый замок ещё не работал.

В это время к ним скорым шагом подошел толстый майор в синей милицейской рубахе с не сходящимся на шее воротом и заношенных брюках, сползающих с толстого живота:

– Участковый, товарищ подполковник, Саврасов, товарищ подполковник, прибыл, тасазать, на место происшествия.

– Что же за художества у тебя, Саврасов, на участке? Людей бьют, как куропаток. А ты где-то прохлаждаешься.

– Так точно, товарищ подполковник. Я не прохлаждаюсь, сидел как раз, справку писал. Отчетность, товарищ подполковник зае.. Это самое… то есть, много писанины.

– Твой? – Подполковник указал на убитого.

Саврасов внимательно вгляделся в лицо убитого: « На моём таких нет»

В это время во двор вошли еще трое в штатском.

– Константин Васильевич, – обратился один из милицейских к подполковнику, – прокуратура прибыла.

– Вы идите, – сказал подполковник Сергею Константиновичу, – вам, правда, с дороги переодеться надо. У вас какая квартира?

– Мы на третьем, у нас окна на Садовую.

– Я знаю, они в какой, они в этой… Там раньше две семьи жило, такая сканадалёзная была квартирочка, – ввязался в разговор Саврасов и вытер мятым платком обильно вспотевший мясистый свой загривок.

– Рыбкой припахивает, – заметил подполковник.

– Рыбец, знаете? Из Ростова привез.

– А, ха-ха-ха! – засмеялся подполковник. – Есть баба, а есть бабец… Знаю, знаю..

И на самом деле, смешна была эта ростовская прибаутка. Вот и подполковнику смешно. Сергей Константинович поднялся к себе на третий и позвонил в дверь «своим» звонком. Жена открывать не шла. Он позвонил ещё и только потом забелесовател изнутри глазок на двери, щелкнул засов, и Сергей Константинович мимо жены шагнул в квартиру.

– Ты что? – спросила жена. – Что с тобой?

– Ты не слышала?!

– Ой, Серенький, ты позвонил, – Ксюша придерживала на груди разрез ночнушки, – а я опять задремала, сладко так…

– У меня на глазах, понимаешь, у меня на глазах только что… Гаркушу на балконе и какого-то мужика прямо у подъезда. Убили,

– Погоди, погоди, – глаза Ксюши, и без того большие, совсем округлились. Как это Гаркушу? И какого мужика?

– Ты представляешь: я иду себе через двор. Несу пиво. И вдруг он встает со скамейки и два раза в мужика, потом мужику в голову, а потом в Гаркушу, который закричал.

– Кто? Какого мужика?

– Да, из нашего подъезда выходил мужик, а его этот, видно, поджидал. Киллер. И он в него два раза, а потом в голову. Как в кино. А Гаркуша закричал. И он тогда в Гаркушу. И убил. С глушителем. Представляешь, нашего Гаркушу! На моих глазах. Пройди я ещё пять шагов, он и меня бы так же….

– А что за мужик-то?

– Какой-то, не знаю. Стрижен коротко. Я и милицию вызвал. Полный двор уже. А сам, видишь: полны штаны

– Боже мой, Боже мой, – сказала Ксюша, – Боже мой, Боже мой!

Сергей Константинович помнил, как в пятом классе его заподозрили в ябедничестве и Валёк, Брыскин и Малёванный от имени класса должны были его бить – такое решение принял класс. Он знал об этом решении и понимал, что ничего изменить нельзя. Он даже сам начинал уже верить в своё ябедничество. А может, оно и было, это ябедничество, потому что когда Англикоза спросила у класса: « Где классный журнал?», Сергей непроизвольно скосил взгляд на второй ряд. Там за второй партой в гордом одиночестве стоял второгодник Грицко Малёванный. И Англикоза тонко и пронзительно закричала « А-а-а! Малёванный! Мы тебя выкинем из школы! С волчьим билетом, Малёванный! С волчьим билетом». И вот теперь надо было идти и получать за свое ябедничество. И он отправился обычной своей дорогой, поворачивая за школу, через школьный стадион, пролез через дыру в заборе, и там за забором стоял класс, и Ленка Шерстобитова тоже стояла, а впереди троица, которая должна была мутузить ябедника. И когда он увидел класс, троицу и Ленку Шерстобитову, Ленку, которая также стояла и с любопытством смотрела на Сергея, он вдруг почувствовал нестерпимое желание пописать тут же, немедленно. Но он сдержался и только когда его ударил Брыскин, ударил сильно, а потом стукнул по скуле его лучший друг Валёк, он понял, что не в силах сдержаться. Малёванный стукнул только один раз и на удивление не сильно. И тут кто-то из одноклассников сказал: « да он ссыт со страху». И все засмеялись. И Малёванный засмеялся и Ленка Шерстобитова… Нет, она не засмеялась, а отвернулась конфузливо, и класс, стоявший полукруглой стеной, стал распадаться и все как-то сразу разошлись. Остался только друг Валёк, с самого первого класса друг, он и довел, рыдавшего от нестерпимого унижения, Сергея до дома.

– И этого… мужчину прямо при тебе? – в глаза у Ксюши было столько ужаса…

– Да! Прямо при мне, на моих глазах. Представляешь? Я во двор вошел и иду как раз мимо будки, от убежища которая. И тут наша дверь открывается. Этот выходит, а тот: раз, раз, раз, а Гаркуша кричит, он его – раз, и спокойно так, как в кино, в арку. А я, вот видишь:

Сергей Константинович рассказывал, а сам расстегивал ремень на джинсах. Расстегнутые джинсы сами собой сползли по ногам и он, переступая, вытащил ноги из штанин и остался в одних трусах, пропитанных мочой.

– Видишь, – сказал он, – видишь?

– И этот… человек? Он что же, ничего и не сказал? И не крикнул? Просто раз – и всё?

– Только Гаркуша закричал вроде того: « Что ты делаешь». А я – прямо оцепенел.

– А тот?

– А что тот? Что? Он только вышел, и сразу два раза в него стрельнули. Да тихо так, с глушителем.– Сергей Константинович попытался воспроизвести звук выстрела из пистолета, но не смог. – И я, представляешь, присел, видно инстинктивно. А тот с пистолетом меня не заметил. а того ещё раз в голову. А то бы и меня. Только вот… – и Сергей Константинович показал руками на свои мокрые трусы.

– О, Господи! – сказала Ксюша, – ужас-то какой!

– Конечно ужас. Взрослый мужик и тут такой конфуз.

– Ужас-то какой, продолжала Ксюша, – Вот так идешь, а тебя раз – и убили. Куда он ему попал? Этот? Убийца?

– Гаркуше – в сердце, наверное. А тому – в грудь два раза, и потом в голову, в висок.

– Ужас, какой, Серёжа! – Ксюша положила руки на плечи Сергею Павловичу, стоявшему перед ней в мокрых трусах, и прижалась всем телом.

– Да я и не испугался. А как-то странно… Будто по телевизору смотришь. И всё равно – такой конфуз.

– Что же теперь будет, что будет… – Она ощутила сквозь батист ночнушки его влажные трусы и отстранилась, – Дай я их сниму.– И она присела, и стянула трусы с Сергея Константиновича. – Ну, давай, давай. Подумаешь, беда! Я их сейчас в машину. И ты, дурачок глупенький, испугался. И она поцеловала, осторожно так, его влажный, сморщенный член.

И вдруг Сергей Константинович почувствовал бешенное, нестерпимое желание. Такое же, как в первый раз.

Тогда они с учительницей рисования отправились на левитановский урок в осенний лес. Сперва все слушали Римму Ивановну – совсем молоденькую учительницу рисования, и Сергей заслушивался рассказом, разглядывая осень на картине, и с изумлением понимая, что художник с такой чудной фамилией увидел то, что он, Серёжа видел и как бы не видел вокруг себя. Сергей слушал Римму Ивановну со все более возрастающим возбуждением. Завораживали её блестящие карие глаза. А она говорила так, будто ему одному рассказывая о художнике, о желтых березках над рекой, о прохладной уже воде… Потом все разбрелись по лесу. Сергей забрел, наверное, дальше всех. Со времени той давней казни ни за что, он дичился одноклассников. Сверстники были назойливо шумливы и неинтересны. Одноклассницы манерничали и много воображали. А Ленка Шерстобитова вовсю форсила с парнем старше её из другой школы. Ему было проще часами проводить время наедине с лесом, пошумливающим от порывов ветра, или наблюдать за речной водой, ударяющей в рыжий, обрывистый берег, или же рассматривать желтовато – зелёные пятна цветущей ряски по закраинам старицы. Он мог часами слушать безумствующих лягушек, выглядывая их среди камышинок, и смотреть, как надуваются пузырьки лягушачьих резонаторов, или догонять взором скороходов-водомерок, торопливо перечёркивающих крест-накрест зеленоватую изнутри воду.

Он прошел сквозь молодой осинник, уже изрядно пообдерганный осенним ветерком, спустился в овражек и тут краем глаза ощутил справа от себя некий след движения. Повернувшись, он увидел спину, обтянутую красной кофтой и понял, что это Римма Ивановна. Она была одна и Сергея, скорее всего, не заметила. Зайдя за куст шиповника, усыпанный наспевшими красными ягодами, она быстро приподняла юбку и, приспустив трусы, присела. Сергей замер. Сердце у него заколотилось так, словно запрыгало по всей груди. Римма Ивановна ему нравилась. Иногда он думал о ней, как о женщине, хотя и не понимал толком, что это значит: думать, как о женщине и что такое вообще женщина. Тем временем Римма Ивановна встала с корточек. Трусы были приспущены, а юбку она придерживала руками, и Сергей видел её белыё ноги, синие трусики и выше – там – треугольник тёмно-русых волос. И вдруг она встретилась глазами со смотрящим на неё Сергеем.

– Серёжа, – тихо сказала она, не опуская собранную в складки юбку. – Ты подсматриваешь за мной?

– Нет-нет, Римма Ивановна… Я случайно, простите.

– Подсматриваешь, мальчик, подсматриваешь. Иди-ка сюда ко мне.

Сергей, не сводя с Риммы Ивановны глаз, начал подниматься из овражка к кусту шиповника.

– Иди, – словно бы поощряла она его, – иди ко мне. Иди, – повторяла она, не опуская юбки.

Теперь она была совсем рядом.

– Видишь? – Спросила Римма Ивановна, – всё видишь?

Сергей только мотнул головой утвердительно, потому что ничего не видел да и сказать не смог бы сейчас из-за пересохшего от волнения рта.

– Ну, теперь давай и я посмотрю.

Она подтянула одеревеневшего Сергея за плечо к себе близко и, отпустив подол юбки, дернула вниз бегунок молнии на брюках.

– О! – сказала она. – Да ты уже большой. Ты уже большой? -повторила она с полувопросительной интонацией.

Сергей опять утвердительно дернул головой.

Учительница придерживала рукой его чуть выгнувшийся от напряжения член, который сама и выпростала из под тугой резинки Сережиных трусов. И вдруг стала приседать перед ним на корточки.

Сергей увидел сверху темно-русые волосы, разделенные надвое пробором, и что-то попытался промямлить. Но тут Римма Ивановна оттянула кожицу и легонько так, самым кончиком языка прикоснулась к головке. Сладкая, томительная боль пронизала Сережино тело, всё его существо. Он даже, кажется, застонал, и в этот момент первый в его жизни плевочек спермы ударил в губы и полуоткрытый рот Риммы Ивановны.

– Ты торопишься, мальчик, – только и проговорила она каким-то нутряным голосом, которым никогда не говорила на уроках. – Ах, ты торопишься…

Серёжу била мелкая, неостановимая дрожь, а Римма Ивановна села на жухлую уже, осенью битую траву, глаза её были закрыты, и она дышала тяжело и даже чуть постанывала.

– Я вас обидел, обидел? – испугался Серёжа.

– Ну что ты, Серёженька, что ты, – сказала Римма Ивановна, поднимаясь с земли. – Ты, умничка, мой мальчик. Умничка.

– Вам плохо?

– Мне с тобой хорошо, Серёженька, – говорила Римма Ивановна, поправляя на себе одежду. – Только ты не скажешь никому ничего. Ладно? Ты же не скажешь? Ты же мужчина, умеешь никому ничего не говорить?

– Да, – сказал Серёжа, – я умею.

Потом Серёжа примерно с полгода ходил домой к Римме Ивановне на дополнительные уроки рисования в её двухкомнатную хрущёвку, где она жила с парализованной матерью.

– Римма, – густым и необычным, при её немощи, басом провозглашала из спаленки мать, – Это Серёжа? Накорми его сырничками, что ты давеча стряпала, и чаю налей.

И они шли в крохотную кухню, на которой умещались всего-то: стол, старенький холодильник и газовая плита, впритирку к раковине. Римма Ивановна чуть добавляла громкости в репродукторе, усаживала Серёжу на единственный стул и вставала перед ним на колени. Или сама усаживалась на стул и раздвигала коленки, расстегнувши пуговицы бязевого халата., Серёжа очень скоро научился не стесняться, и не торопиться. Он покорно, сначала стыдясь, а потом со всё возраставшим удовольствием выучился делать всё то, что доводило Римму Ивановну до обморочного, как ему казалось вначале, состояния. Потом они пили чай. А потом рисовали вместе то кувшин, то бликующий на солнце электрический чайник, то ещё что-то из домашней утвари. А иногда срисовывали из учебников портреты учёных. Кстати, рисовать их было легко, потому что в древности учёные бород не брили. И это означало, что над нижней частью лица – губами и подбородком можно было не напрягаться. Так они и рисовали остаток осени и почти всю зиму. В ход шли и цветные карандаши, и акварель, и гуашь. Кстати, навыки рисования потом сильно помогли ему в армии. Почти весь срок службы после учебки он просидел в клубе, тиражируя портреты бородатых вождей мирового пролетариата и гладковыбритые физиономии руководителей партии и правительства для всей гвардейской мотострелковой дивизии. А ещё – портрет славного римского полководца и императора Юлия Цезаря для комнаты отдыха в кабинете комдива товарища полковника Недыбайло Остапа Нестеровича. И ещё для товарища замполита полка товарища майора Низаметдинова портрет поэта Омара Хайяма. Но это под большим секретом и лично товарищу замполиту домой.

Однажды Сережа заболел тяжелейшей ангиной с осложнением, и даже попал в больницу, и проболел долго. А когда появился в школе, узнал от друга Валька, что Римма Ивановна из школы ушла. – Совсем. Потому что у неё мать умерла, и – ура-ура! – уехала Композиция куда-то из города.

У Риммы Ивановны было любимое словечко: композиция, ставшее прозвищем. Он отправился к её, красного кирпича, пятиэтажке. Постоял около дома, посмотрел на окна с чужими уже занавесками. Поднялся на площадку, потоптался у двери квартиры. За дверью было тихо. Он повернулся и побрёл домой, похрустывая ботинками по легкому льду весенних проталин, прихваченных ночным морозцем.