Глава девятая. Не тот мотылёк

Январь 1855 года. Севастополь. Штаб-квартира полковой жандармерии.

В тот же день, ближе к полуночи, в безоблачном небе над Севастополем гремели пушки. Ночь была светлой, вспышки выстрелов разгоняли темноту, но в душе города царили тоска и холод. Зловеще гудели орудия — Севастополь содрогался от канонады, мстя англичанам и поминая новопреставленного раба Божия Александра.

Ему было всё равно. Христианская душа не жаждет мести. Мёртвое тело покоилось на леднике, ожидая катафалк и долгий скорбный путь в Петербург — навстречу дубовому гробу, траурным речам и всему, что так любят на своих похоронах поэты.

Этой ночью никто не спал. Ни солдаты, стоявшие у пушек, ни генералы, кашлявшие от табака и спорившие до хрипоты о том, как преподнести известие государю-императору. Никто не знал покоя. Особенно противник: его поливали плотным огнём.

Свечи горели и в маленькой, едва заметной хижине — покосившейся мазанке на окраине города. Она служила штаб-квартирой жандармерии.

— Метко бьют, касатики, — пробормотал её хозяин, полковник Туманов. Открыл форточку, изгоняя из помещения «аромат казёнщины» — запахи сургуча и воска. В открытую створку тут же влетел мотылёк.

Полковник привычно потёр шрам на щеке. Сердце рвалось в бой, но нельзя потакать глупому органу — распустится. Теперь у него другая служба.

Раньше Николай Иванович ходил на линейном парусном корабле «Великий князь Константин», но из-за ранений получил назначение в контрразведку.

Пламя свечи выхватило из темноты коротко подстриженные бакенбарды, скользнуло по столу, пустой бутылке с засохшей сиренью и метнулось к обитым войлоком стенам. Тусклый огонёк словно пытался согреть помещение.

Прежде чем приступить к допросу, Туманов насыпал в ящик из-под ядер горсть хлебных крошек. Третью неделю он подкармливал раненого голубя по кличке «Бастион». Всё надеялся выходить. Спасти…

«Точь-в-точь как того бедолагу-матроса…» — мелькнуло в голове.

Марсовый с «Беллоны» взял отпуск без спросу, но ему не повезло —вышел прямо на караул. Обычно таких сразу награждают «пеньковым галстуком», но сегодня Николай Иванович мог спать спокойно.

Матрос сказал, что шёл к умирающей матери. В Нижнюю слободку. Опустил голову — дескать, всё понимаю: раз положено — кончайте. Так и так свидимся с мамкой.

Туманов неторопливо раскурил трубку, махнул рукой. Как же это нелепо — пускать в ход репрессивный аппарат, чтобы прижать к стенке жалкого, перепачканного курёнка! Смех и грех…

— Вали, братишка. Моим орлам скажешь, что его превосходительство велели не чинить препятствий. До завтрашнего дня числишься в разведке. Усёк?

Полковник снова затянулся самосадом, рассеянно глядя, как мотылёк бьётся в стекло.

Рано пообещал себе спокойную ночь.

Чистая совесть — роскошь вроде венецианского зеркала: блестит в будуарах тех, чьи руки пахнут не порохом, а розами. Она доступна лишь счастливчикам, которым не приходится читать в начальственных циркулярах: «К исполнению! Без проволочек!

Впереди ещё один допрос. Последний. Оттягивать больше нельзя.

Николай Иванович снял со стула китель с выцветшими аксельбантами и набросил на плечи. Стул скрипнул под его весом, зашелестели бумаги на столе.

Сдвинув брови так, что в уголках глаз появились морщины, Туманов гаркнул, обращаясь к двери:

— Доставить арестованного.

Минутой позже посреди комнаты, вытянувшись по стойке «смирно», застыл майор из штаба Хрусталёва. Плохо смытая кровь на ушах и скулах говорила о недавней контузии. Подергивание век выдавало нервный срыв.

Туманов невольно покосился на портрет Нахимова, что висел напротив окна. Выручайте, ваше высокопревосходительство...

— Возьмите стул, Некрасов. Там, в углу. В ногах правды нет, а в спине и подавно. Да садитесь же, чёрт бы вас побрал! Так-то лучше…

Пробежав глазами рапорт о гибели графа Бестужева-Рюмина — ох, и мерзкое дельце! — жандарм с явным неудовольствием покачал головой:

—Знаете, майор, если бы это написал Пушкин, — он приподнял листок над столешницей, — то назвал бы поэму «Выстрел добрых правил». А как прикажете называть выстрел, который из соображений деликатности теряется в грохоте канонады?

Некрасов молчал.

Полковник раздражённо поёжился. Надо бы закрыть форточку... или хотя бы дров подбросить — вдруг простудишься. Но нельзя. Встать сейчас — потерять лицо перед допрашиваемым. Таков устав: начальство в присутствии подчинённых должно сидеть.

Что это он молчит? Не тронулся ли рассудком? Нет, не похоже. Вон как глазами сверкает — крепкий орешек.

—Ладно, господин майор. Поговорим начистоту. На лице покойника нет копоти — значит, стреляли не в упор. Самоубийца не стал бы палить в себя, как в ворону на берёзе. Так что кто-то помог его светлости отойти в мир иной. Судя по черепу — пулей из французского штуцера. Как думаете, мог ли Гуров раздобыть такое чудо-оружие?

Некрасов молчал.

В наступившей тишине — рёв пушек за окном уже стих — было слышно, как мотылёк бьётся о стекло. Майор смотрел только на него.

— Что ж, — пожал плечами Туманов и перешёл на требовательный тон: — Не хотите говорить — не надо. Мои волкодавы схватили Гурова на полпути к Дуванкою. Он арестован. Слышите?

— Поздравляю, — сухо ответил майор, впервые разомкнув губы.

— Ну слава Богу! — Туманов театрально вздохнул и даже начал поднимать руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но, вспомнив, что вместо образка перед ним портрет Нахимова, почесал щеку. — Я уж было подумал, что вам английские бомбы язык оторвали.

Некрасов поджал губы. Его лицо снова стало маской.

— Нет-нет, господин майор! Разговор ещё не окончен. Не запирайтесь. Сейчас будет самое интересное. Ваш приятель, в отличие от вас, не держал язык за зубами — болтал без умолку. Прямо как соловей в клетке. И песенки пел… довольно занятные. Что морщитесь?

— Неужели, ваше высокородие, — брови Некрасова сошлись на переносице, — в регламенте Третьего отделения не нашлось более оригинального метода? Можно оскомину набить!

Туманов, сделал вид, что обиделся, приложил руку к груди:

— Полагаете, что я вас беру на зихер? Мистифицирую? Извольте — вот письменные показания Михаила Петровича. Или предпочитаете, чтобы я называл его «Мишель»?

Глядя, как задержанный играет желваками, полковник вздохнул. Голос стал тише, в нём не осталось прежней патетики:

— Вы вообще его знали? Знали, кто такой Гуров? Вот… Прочтите. Полюбуйтесь, что он там нацарапал.

Некрасов побледнел так, что, сядь мотылёк ему на нос, слился бы с лицом: белые крылышки, белые щёки… Несмотря на внешнюю невозмутимость, было заметно, что он нервничает. Пальцы побелели на листке, и Туманов всерьёз забеспокоился: не придётся ли вырывать клещами?

Ан нет. Ничего подобного не потребовалось.

Дочитав документ, задержанный спокойно вернул его владельцу:

— Знаю, что Гуров — мой друг. Коль пишет, что я убил графа Бестужева, значит, так оно и есть. Граф был смертельно ранен. Не мог идти... Ещё чуть-чуть — и мы оба погибли бы. Англичане не дали нам шанса.

«Спартанец! Настоящий спартанец! И при этом полный кретин…» — вздохнул про себя Николай Иванович.

Лист с показаниями Гурова исчез в бюваре из бычьей кожи. Полковник поскрёб шрам и навалился грудью на столешницу. Пламя свечи дрожало при каждом слове:

— Я знаю вас, Виталий Сергеевич… Вижу насквозь. Всё было не так, правда? Вы всё поняли и отпустили Мишеля. Позволили сбежать. Впервые пошли против устава. Да-да! Я читал формулярный список. Просто скажите, как всё было на самом деле. Изложите свою версию — и мы не станем возбуждать дело. Даже писать ничего не нужно.

Некрасов выпрямился на резном стуле. Его осанка была живым воплощением слова «достоинство». В глазах, словно в двух ледяных прорубях, плескалась чернота.

— Хорошо. Сделаю, как вы просите, — наконец процедил он, выплевывая слова, словно прогорклую слюну. — Но будьте добры, дайте бумагу и чернила. Сами знаете, страсть как люблю уставы.

Туманов бросил благодарный взгляд на портрет Нахимова.

— То-то! Превосходно, Виталий Сергеевич. Надо было сразу признаться — не пришлось бы ломать комедию.

Некрасов обмакнул перо в чернила.

Глядя, как майор, склонившись над бумагой, выводит удивительно ровные строки, Николай Иванович уже приготовился скоротать томительный час… но просчитался. Не прошло и минуты, как перед ним лежал исписанный каллиграфическим почерком листок.

Записка гласила:

«Граф Бестужев-Рюмин погиб от моей руки. Причину не излагаю. Следствия не прошу. Наказание — на ваше усмотрение. Майор Некрасов В.С.»

Сначала Туманов решил, что это насмешка. Перечитал — нет. Слишком сухо. Слишком чопорно…

Его пальцы дрогнули. В груди вспыхнуло пламя.

«Нет, — одёрнул он себя, — это не шутка. Это вызов!»

Его гневный взгляд встретился с холодным презрением на лице арестанта. Казалось, напряжение вот-вот развалит жандармскую штаб-квартиру — хотя назвать её так можно было лишь в порыве благоговения или хмельного бреда.

— Полагаю, мне стоит вручить вам саблю? — с лёгкой усмешкой сказал Некрасов, приподняв пустые ножны. — Вышел бы красивый жест… Но вот незадача: ваши башибузуки её уже забрали.

Туманов вскочил со стула.

— Одумайтесь, Некрасов! Даю последний шанс. Иначе… разжалуют в солдаты. Это всё, что я могу сделать, — спасти от виселицы. Упрямство отправит вас прямиком в окопы!..

Голос Некрасова звучал холодно и спокойно:

— В окопы — так в окопы, ваше высокородие. Честь — это не упрямство и не героизм. Просто каждый день решай, за что стоять. Даже с ножом в спине. Этого достаточно.

Николай Иванович устало опустился на стул. Ярость исчезла, как надпись на песке, смытая прибоем.

— Вахмистр, ради Бога, уведите арестанта… Я не могу его видеть. Сил нет.

Когда захлопнулась дверь, полковник порадовался, что снова остался один. Хотя… не совсем: в ящике затаился «Бастион», а на подоконнике всё так же бился мотылёк.

Да, упорства ему не занимать.

Туманов не шевелился. Казалось, он перестал дышать. Впервые за долгое время руки не потянулись к щеке, чтобы почесать шрам.

«Не тот бедняга бьётся в стекло и летит на пламя… Не тот!» — прошептал он, чуть приоткрыв форточку.

Перед глазами плыло. Но отдыхать некогда. Его ждала очередная бессонная, полная слёз ночь.

Прежде чем лечь, нужно написать дочери. Малышка, должно быть, скучает в эвакуации, ожидая весточки. Конечно, письмо не дойдет — как и четырнадцать предыдущих. Однако… когда-нибудь он лично вручит их — после войны.

Прежде чем взяться за перо, Туманов бросил взгляд в окно. Январский ветер колыхал сухую ветку сирени — ту самую, которую дочка сорвала и подарила отцу ещё до первой бомбардировки.