Глава вторая, в которой срывают маски

Когда до полуночи оставалось не более четверти часа, они наконец оказались в «Грозовой топи» — старинной и богатой усадьбе.

Настасья с Сергеем Макаровичем отправились налегке. Шли, разговаривали. Из рук в руки переходила термическая фляга с кофе. Судя по нахмуренным бровям, между путниками разгорелся спор.

Время от времени Настасья Глебовна поводила плечами, проверяя, хорошо ли сидит новый наряд. Крестьянский сарафан, одолженный у супруги деревенского старосты, пришелся впору. Не образец парижской моды, но чистый, опрятный и, что самое главное, сухой.

— Вы не вооружены? Собираетесь махать кулаками? — спросила Настасья, проверяя в ридикюле американский «дерринджер». — Говорить буду я. И помните: что бы ни стряслось — не вставайте передо мной. Рискуете получить пулю.

— Пулю? — скривился Сергей Макарович. Даже при свете луны было видно, как он побледнел. — Не припомню, чтобы вы хоть словом обмолвились, что визит к вашему дяде может оказаться опасен. Разве нам понадобится оружие?

Настасья покачала головой:

— Вряд ли. Скорее осторожность, понимаете? Особый такт...

Её спутник вскинул подбородок, щелкнул пальцами.

— Не учите учёного, мадемуазель! Тонкая душевная организация — часть моей натуры. Как говорится, кто не имеет такта, тот невежда, а невежда без души — и вовсе болван.

— Это из Фонвизина? «Недоросль»? — вздохнула девушка. — Вы, господин Вяземский, актёр. И мне говорили, что первый в Приволжске. Извольте следовать плану. Помните реплики?

Сергей Макарович приосанился.

— Сделка есть сделка! — воскликнул он. — И потом, мы же договорились: обращайтесь ко мне по сценическому псевдониму — Пре-мье-ров. А что касается реплик… Кхм… Будь здрав, любезный государь, властитель сёл окрестных, душ человеческих помещик…

— Тише, — прыснула Настасья. — Разве не видите, это двор усадьбы. Со второго этажа могут наблюдать. Считайте, что мы уже за кулисами. А вот и сцена.

С этими словами девушка указала на господский дом.

Минуту спустя они, в сопровождении камердинера, вошли в вестибюль. Слуга поклонился и молча засеменил по анфиладе комнат. Настасья последовала за ним. Сергей Макарович пожал плечами и ускорил шаг.

Переступив порог столовой, Настасья с любопытством огляделась. Белёный потолок поддерживали колонны, паркет образовывал изысканный орнамент. Мастер использовал древесину дорогих и редких пород. В воздухе покачивалась люстра. Настя знала, чтобы удерживать этакий канделябр, требовалась целая система цепочек, крючков и тросов.

Камердинер указал гостям на кресла и удалился.

Вскоре в зал вошёл мужчина средних лет в шерстяном сюртуке английского кроя. На длинном, словно орлиный клюв, носу поблескивало пенсне.

Он кивнул гостям и задержал на актёре внимательный взгляд. Неужто узнал?

— Добрый вечер, милостивые государи! Ваш форейтор Степан прибыл час назад и сообщил о предстоящем визите. О дороге не спрашиваю — наслышан… Какая трагедия! Но мы живы, и ужин никто не отменял. Покорнейше прошу к столу. Мой дом — ваш дом. Не угодно ли домашнего вина? Или, может, анисовой?

Сергей Макарович оживился. Раскинув руки, словно для объятий, он пробасил:

— Будь здрав, любезный государь, властитель сёл окрестных, душ человеческих помещик…

Настасья незаметно толкнула спутника в бок и перехватила инициативу:

— Простите, Алексей Алексеевич, что мы вот так запросто. Да ещё посреди ночи. От ужина и впрямь не откажемся. Меня зовут Анастасия Глебовна, а это мой супруг — Сергей Макарович Премьеров.

— Очень приятно, дорогой Сергей Макарович, — вялая искра интереса угасла, и хозяин повернулся к даме. Понял, кто в этой паре истинный «премьер». — Отведайте, чем Бог послал. А что на дворе ночь — не извольте беспокоиться. У меня всё одно бессонница. Посидим, пригубим по бокалу. Заодно поговорим о деле. Вы же за этим явились, не так ли?

На ужин — или как назвать приём пищи в полночь? — подали каплуна с подливой из рыжиков и пирожки-трюфели с печеночной начинкой. Блюда оказались холодными, это немного испортило впечатление. Однако вино было выше всяческих похвал. Хозяин не пожелал будить слуг и лично следил, чтобы тарелки и бокалы гостей не пустовали.

— Ну что ж, — молвил Алексей Алексеевич, утирая маслянистые губы, — как вам сии места? Не правда ли, чудесны? Не пора ли обсудить стоимость покупки?

Настасья отняла руку от бокала и хотела что-то ответить, но актёр её опередил:

— Признаюсь, я — городской житель. Покидая цивилизованные края, ожидал найти здесь мошкару и непролазную грязь, а вместо этого… — Он повёл рукой. — Ваша усадьба, пожалуй, самая европейская среди уездного захолустья. Так сказать, наиболее комфортабельная берлога в медвежьем углу! А что говорить про дом… Истинный шедевр зодчества. Такой не стыдно купить. Что, голубушка, совьём здесь семейное гнездо? Сколько вы просите, сударь?

Хозяин не ответил. Он разглядывал девушку сквозь пенсне с таким выражением, словно стёклышки причиняли ему боль.

Настасья Глебовна сказала:

— О цене поговорим позже. Вы спросили, Алексей Алексеевич, как нам эти места? Ваше имение находится в отдалении от почтовых трактов и речных путей. Увы, мне не удалось найти о нём сведений даже в путеводителе господина Кудрина. В этом уезде газет пока не печатают, и узнать о «Грозовой топи» другим способом невозможно.

Девушка говорила, а Сергей Макарович, чуть захмелев, смотрел на её белую шею, любовался изящными прядями. Отправив в рот очередной рыжик, он поёрзал на стуле.

Настя слегка порозовела и действительно была чудо как хороша. Однако второй мужчина смотрел на неё без всякого обожания.

Слушая географическую лекцию, он с каждой минутой хмурился.

— А впрочем, — рассмеялась Настасья с нарочито простодушным видом, — какое это имеет значение. Напротив. Чем дальше от городов — тем лучше!.. Тишь да гладь, да Божья благодать.

Сглупила, сглупила… Нельзя было давать ему почувствовать, что я умнее. Теперь насторожится.

— Вы правы, сударыня! — кивнул хозяин и принялся перечислять прочие достоинства «Грозовой топи» с усердием конокрада.

Актёр осушил очередной бокал и жестом, подобным тому, которым царь Давид в нашумевшей театральной постановке прерывал спор матерей, остановил говорящего:

— Акры, речки, рожь, пшеница, мельницы, два смычка гончих — всё это, конечно, прекрасно, милостивый государь, но сколько душ вы готовы уступить? Где ваши крепостные? Мы никого не встретили, кроме камердинера. Кстати, удовлетворите моё любопытство — он что, у вас немой?

— Оставь, Серёжа! — Девушка замахала салфеткой. — Это, в конце концов, невежливо. Алексей Алексеевич, мы покупаем сей чудесный дом. Найдётся ли у вас купчая?

Это было немного прямолинейно, но выбора не оставалось. Актёр слишком вжился в роль и в любую минуту мог всё напортить.

Хозяин сдёрнул пенсне.

— Разумеется, мадам. Коль не терпится, я сейчас же схожу в кабинет и принесу необходимые документы.

— Я предпочитаю вести дела именно там, в кабинете, — вдруг заупрямилась Настасья, — пусть муж насладится вашими замечательными трюфелями. А мы покамест подпишем бумаги.

Сергею Макаровичу вдруг стало не по себе. Казалось, воздух трещит от напряжения, словно до предела натянутая скатерть.

Алексей Алексеевич поправил галстук-бабочку и направился к окну.

— Жарко... — пробормотал он, открывая задвижку. — Что за душная ночь.

— Стой, негодяй! Ни шагу! — воскликнула Настя и направила на хозяина свой маленький пистолет.

Поздно.

Мужчина резко толкнул раму — подоконник затрещал под его весом. Штора вместе с карнизом рухнула на пол, и через мгновение фигура в английском сюртуке растворилась во мраке.

Девушка поспешила следом. Сергей Макарович за ней. Поначалу он держался вплотную, но вскоре расстояние увеличилось вдвое, а затем и втрое.

Усадебный двор остался позади.

Окна дома и фонари хозяйственных построек скрылись в предрассветном тумане. Ветки орешника и ракиты больно хлестали по лицу. Под ногами хлюпала вода.

Начинались знаменитые топи.

Настасья остановилась, сжимая в руке «дерринджер», и нажала на спуск. Выстрел! Звук был похож на хлопок ладонями, затянутыми в лайковые перчатки.

— Мимо… — с досадой крикнул Сергей Макарович, едва не угодив под пулю. Отшатнулся, держась за бока.

— С ума сошли? Говорила же — не лезьте! И потом, я не собиралась ни в кого попадать. Это был призыв к капитуляции…

— К капитуляции? — скривился актёр и вдруг замер. — Постойте… Куда он делся?

И действительно, лес словно замер.

Ветер гонял рябь по водной глади. До слуха доносился только шелест камышей.

Беглеца нашли к утру — по скрюченной руке. Алексей Алексеевич утонул.

Тело застыло у самой поверхности. Первые солнечные лучи падали на лицо, отчего оно походило на белую сахарную голову с выщербленными глазами и ртом. Казалось, её окунули в молоко и оставили сушиться на чёрной столешнице.

Этот человек был мошенником. Пойманный с поличным, он пытался скрыться — и сгинул. Или, как выразился поэтичный Премьеров, угодил браконьер да в собственный капкан.

— Пойдёмте, Сергей Макарович, сделка отменяется, — сказала Настасья Глебовна. Она повернулась и зашагала к дому.

Вернувшись в столовую, села за стол. По щекам катились слёзы.

Скоро с охоты вернётся дядя — истинный владелец усадьбы. Как объяснить ему, что произошло, и к чему этот маскарад?

Неплохо бы найти чернила и бумагу. Написать учителю. Да, непременно написать…

За спиной раздался сочувственный голос актёра:

— Не стоит плакать, Настасья Глебовна.

Подняв покрасневшие глаза, она только сейчас поняла, что так и не выпустила из руки пистолет.

Всхлипнув, обвела комнату грозным взглядом, пытаясь найти корень всех бед — и направить пулю прямо в него.

Глава третья, в которой нет ничего, кроме писем

ПИСЬМО ПОЛИКАРПОВА

Мая 9-го.

Бесценная моя Анастасия Глебовна!

Дальше писать о погодах и службах стало решительно невозможно, потому как в вашей жизни наметился коренной перелом. Всё, милая! Настала пора. Поверьте старому ищейке.

Посему не сердитесь, что я тотчас перейду к делу.

Доложу я вам, Анастасия Глебовна, что после вашего последнего письма спал я ночь отнюдь не добрым порядком, до рассвета глаз не сомкнул. А ведь мне с утра в должность…

Вы писали, ангельчик, что тревожитесь за вашего дядюшку Цаплина Александра Митрофановича — приволжского помещика. Дескать, в письмах к вам его степенство жалуется на отсутствие денег. Хозяйство цветет как никогда, новый управляющий кончил академию и дело свое знает, ржи да овсы произрастают исправно, но… нет прибыли. Одни убытки! Не успеешь оглянуться, как придет зима, а мужиков нечем кормить.

Тут я понял, что к чему. Однако заставил себя успокоиться и дочитать ваше послание до конца. Ох и тяжко мне ныне с бумагами. Подводят старика глаза. Было время, когда глядел на версту вперед, дорогая моя. Старость — не радость! Теперь всё видится размытым. Поработаешь вечером при свечах, так наутро краснеют глаза, а слёзы текут так, что неловко перед подчиненными. А ваш покорный слуга все-таки уездный исправник!..

Но да я отвлекся…

Читаю дальше и понимаю, что и вы, Анастасия Глебовна, всё уже разгадали. Сами же пишете, мол, удивляется дядя, вернувшись с охоты, что всякий раз в кабинете находятся странные вещи: чья-то табакерка или позабытое пенсне. Барин таких не помнит, а спрашивать дворню глупо. Управляющий лишь пожимает плечами.

Словом, ясно — он-то и есть мошенник. Учен математике и прочим наукам, владеет ораторским искусством и на службе дай Бог скоро полгодика… Иуда задумал продать усадьбу вашего дяди, ведя от его имени переписку с господами из дальних губерний. С теми, кто не знает Цаплина в лицо. Оттого всякий раз во время отлучек барина в «Грозовую топь» приезжают покупатели, торгуются. Одно хорошо, управляющий оказался больно жаден и заламывает непомерную цену.

Простите, но скажу твердо: отправляйтесь туда и разоблачите преступника! Спросите у дяди, когда он намерен охотиться, и, притворившись покупателем, езжайте в имение. Рядитесь с негодяем и настаивайте на подписании купчей. Она-то, милая моя, и станет вашим доказательством в любом уездном суде.

Что вам чахнуть в четырех стенах? Вы, друг мой, утверждаете, что замужней женщине не к лицу играть в сыщика. Оно, конечно, правильно и разумно. Супруг дан самим Господом-Богом, и его нужно слушать. Конечно, ваш Матюша — самый приличный мужчина из всех, кого я знаю. Но не во всем должно следовать мужниной воле… Вспомните, как вы позволили ему выбрать занавески на окна! Те, с маками! Сами же писали, сколь они вас раздражают. А ему, поверьте, всё едино. Обрадуется, если вы их снимете и велите повесить другие. Послушайте пусть старого, но... мужчину.

Знаю, дорогая, что вас беспокоит. Вы часто писали о матери. В том или ином контексте, но Антон Поликарпов восстановил картину, и теперь ему ведомы призраки прошлого.

Поправьте, если ошибаюсь, но когда ваша матушка была беременна, доктора решили, что роды опасны. Отец поддержал это мнение и умолял супругу прервать срок. Она и слушать не стала…

К моей глубочайшей скорби, ребёнка не спасли. Вы были маленькой девочкой и прочно усвоили: мужчину — мужа или отца — надлежит слушать. Не перечить даже в мелочах. Не женское это дело — идти против мужского слова.

Но вы, дорогая, живёте в иное время. Ваш муж — добрый и заботливый человек, он не воспрепятствует благородному порыву. Испросите благословения и отправляйтесь в «Грозовую топь». Сделайте доброе дело!

У вас, Анастасия Глебовна, настоящий аналитический талант. Не зарывайте его в землю.

А если угодно, поведаю историйку из своей должности. Это вам добрый пример.

Про подвиг Дуняши — служанки курганского городничего — вы, конечно, не слыхали. В прошлом году история о том, как самоотверженная служанка спасла своего господина от яда, наделала много шума.

Уездный купец по фамилии Лысенко просил о беспошлинной торговле пенькой (той, что замачивается в Бретани и славится мягким конопляным волокном), но получил отказ. Что-то у него не вышло: то ли перешел дорогу высокому начальству, то ли не смазал нужные шестеренки. В итоге возненавидел городничего до безумия — не в метафорическом, а сугубо врачебном смысле. Тронувшись умом, решил втереться к обидчику в доверие. Что ни день таскался в присутствие пить чай. Болтал о керосине, спичках и ценах на дрова, травил байки, а сам неприметно подсыпал курганскому властителю в самовар долгоиграющей отравы. Она не убивала сразу, а имела, как принято говорить в криминалистике, накопительный эффект. Дуняша — до чего умная девка! — разгадала каверзу и, конечно, обо всем поведала господину, но тот не поверил. Решил, дуре примерещилось. И что вы думаете, друг мой? Дуняша не отступилась, стала пить чай. Ее худосочную отрава проняла быстрее, и бедняжка околела в страшных муках.

В связи с сим прискорбным поворотом событий губернский художник написал картину. На ней разгневанный городничий, уподобленный Ивану Грозному, велит заковать отравителя в цепи. Купец стоит на коленях с опущенной головой подле бездыханной и верной Дуняши. Полотно сторговали на петербургском аукционе крупному газетному издателю. За три сотни!

В действительности Лысенко застрелился. Не удивляйтесь, милая. Давно замечено, что отъявленные негодяи при малейшем затруднении склонны хвататься за револьвер.

Как бы то ни было, слава неподкупного и принципиального городничего распространилась на весь уезд, и вскоре его превосходительство назначили губернатором Тобольской губернии. Хотя… Раскрыть преступление после того, как оно стало очевидным, заслуга, прямо скажем, невеликая. Любой дурак бы смог.

Это я вот к чему: следует, подобно Дуняше, всякому из нас, человеков, стоять на своем. Не малодушничай, не пасуй перед трудностями, и воздастся. Непременно воздастся, милая моя!

Я своего мнения не переменю. Собирайтесь в путь-дорогу, Анастасия Глебовна. Прижмите мерзавца к ногтю. Однако вот вам совет: оставьте Матюшу дома. Уж больно он бесхитростный человек, хоть и кровь Моисеева… Но нельзя и без мужа, мошенник вмиг вас раскусит. Тогда что? Наймите, ангельчик, в каком из театров актера поавантажнее, назовите супругом. Единственно для прикрытия! Сделайте милость, не побрезгуйте советом. Отнеситесь к сей маленькой лжи сугубо профессионально.

Засим прощайте, дружочек! Расписался я вам чуть не на пяти листах, а старику давно пора на боковую. Целую ручку, дорогая, и пребываю

вашим покорнейшим слугою и вернейшим соратником

Антоном Поликарповым.

P. S. Вы утверждаете, Анастасия Глебовна, что вашему мужу нужна тихая, покорная овца, а не норовистая кобыла. Но подумайте, кому нужна кобыла, что мнит себя овцой?

Засим прощайте, друг мой.

ПИСЬМО НАСТАСЬИ

(писанное в первую ночь по прибытию в «Грозовую топь»)

Июля 7-го.

Милостивый государь, Антон Никодимович!

Не знаю, как рассказать, чем всё обернулось… Клянусь, добрый Антон Никодимович, я честно пыталась следовать вашим советам. Знаю, чего они вам стоят, каких внутренних сил, знаю, как переживаете за меня. Сколько раз писала, чтобы берегли здоровье и нервы; что я не в силах воздать за ту заботу, которой вы окружили меня.

Всё прошло как предсказывали. Желая предупредить мошенника, направила в усадьбу форейтора Степана. Управляющий убедился, что не привлечет внимания настоящих слуг, предстал липовым камердинером и провел нас в залу. После, переодевшись в цивильное, встретил в образе помещика.

Действуя по психологической методе (помните, учили меня, Антон Никодимович?), я свела дистанцию меж своим твердым намерением купить усадьбу и алчностью управляющего до минимальной. Однако проявила чрезмерную непреклонность в вопросе о подписании купчей. Передавила!.. Негодяй что-то заподозрил и прыгнул в окно.

Божечки, пишу, а сама плачу! Ах, Антон Никодимович, простите за слезные капли на бумаге… Он утонул! Погиб, понимаете? Так испугался возмездия, что бежал в топи. Не разбирая пути, в кромешной тьме…

Теперь в спину будут тыкать пальцами. На этот жест нельзя отвечать, потому что он справедлив, и нельзя не отвечать, потому что слуга закона имеет обязанности перед обществом, и в произошедшем нет моей вины. Или всё-таки есть?