Цитаты из книги «Заир»

я наконец уразумел, что в моей жизни что-то идет не так и надо срочно что-то менять. Что надо для этого сделать? Ну, в числе прочего – отправиться в злачное место, встретиться с маргиналами. Например.

Когда она придет незваной гостьей, Быть может, испугаюсь я. А может, С улыбкою скажу: «Был день хорош, И, значит, может ночь спуститься: Ведь поле вспахано, и стол накрыт, И в доме прибрано, и все на месте».

Любовь – это дикая сила. Когда мы пытаемся обуздать ее, она нас уничтожает. Когда мы пытаемся поработить ее, она обращает нас в своих невольников. Когда мы пытаемся постичь ее, она приводит нас в смятение мыслей и чувств.

Ты много раз говорил, что абсолютной свободы не существует, есть лишь свобода выбора, а сделав выбор, ты становишься заложником своего решения.

Я принимаю Заир . Пусть ведет меня к святости или к сумасшествию.

Он научил меня полюбить себя, а уж потом – его. Он показал мне, что мое сердце служит мне самой и Богу, а не другим. Он сказал, что мое прошлое всегда будет неразлучно со мной, но если мне удастся отринуть события, сосредоточившись лишь на чувствах, то я пойму – в настоящем всегда есть огромное, как степь, пространство, которое можно заполнить любовью и радостью бытия. И наконец, он объяснил мне, что страдание начинается в тот миг, когда мы ждем, что другие будут любить нас так, как мы воображаем, а не так, как хочет выразить себя сама любовь – она свободно, без принуждения влечет нас своей силой и не дает остановиться.

Да, я замечал пыль на шкафах и плесень на стенах и сознавал, что есть лишь один способ избавиться от этого – настежь распахнуть двери и окна. И когда я сделал это, ветер смёл все. А я хотел сберечь свои воспоминания, сохранить то, что, как мне казалось, было приобретено ценой стольких усилий. Но все это исчезло, и я стал пуст, словно степь. И снова я понял, почему Эстер решила приехать сюда: я был пуст, словно степь. Именно поэтому ворвавшийся ветер принес с собой новое – никогда прежде не слышанные звуки и людей, с которыми я никогда прежде не говорил. Я обрел былое воодушевление, ибо сумел освободиться от своей личной истории, уничтожил «примиритель », открыл в себе человека, способного благословлять других, как кочевники и колдуны благословляют подобных себе. Я понял, что я гораздо лучше, что способен на большее, чем считал раньше, и что возраст сказывается лишь на тех, кто никогда не находил в себе отваги самому определять скорость своего шага. Однажды женщина заставила меня совершить долгое странствие навстречу моей мечте. Много лет спустя та же самая женщина вновь отправила меня в путь: на этот раз – чтобы встретиться с человеком, который заблудился. И вот теперь я думаю обо всем – но только не о главном. Я что-то напеваю про себя, я удивляюсь, почему не видно припаркованных у тротуаров машин, я замечаю, что ботинок жмет, а часы на запястье показывают европейское время.

А Эстер, вероятно, одолевали те же сомнения, и, быть может, она повторяла себе: «Что за чушь, мы счастливы», «Мы будем жить, как жили». Да и немудрено: она ведь смотрела те же фильмы и телесериалы, читала те же романы. И хотя нигде не говорилось, будто любовь – это нечто гораздо большее, нежели «хеппи-энд», почему бы, в сущности, не стать терпимее к самой себе? Если каждое утро повторять, что доволен своей жизнью, можно не сомневаться: не только сам уверуешь, но и заставишь поверить в это всех. Однако она думала иначе. Думала и поступала. И пыталась показать мне, а я не видел. Надо было лишиться ее, чтобы осознать: обретение утраченного – это мед, что слаще новых ощущений. И вот я здесь, я иду по улочке маленького спящего холодного городка, заново свершая путь ради нее. Первая и самая прочная нить опутывавшей меня паутины – «все истории любви одинаковы» – порвалась в тот миг, когда я попал под мотоцикл. В больнице любовь говорила со мной: «Я – все и ничего. Я подобна ветру и не могу проникнуть туда, где наглухо закрыты окна и двери». Я отвечал ей: «Но я открыт для тебя!» А она отвечала: «Ветер есть движение воздуха. В твоем доме есть воздух, но он недвижим. Мебель покрывается пылью, сырость портит картины, пятнает стены. Ты продолжаешь дышать, ты познаешь часть меня, но ведь я не часть, я – Всё, и этого ты не постигнешь никогда».

За столько лет брака я так и не узнал толком свою жену: я создал некую «лав-стори», подобную тем, какие видел в кино, по телевидению, о каких читал в журналах. И в моем варианте этой «любовной истории» любовь росла, достигала определенной величины, и с этого момента следовало только поддерживать в ней жизнь, ухаживать за ней, как за цветком, – поливать, обрезать сухие листья. «Любовь» сделалась синонимом нежности, надежности, престижа, комфорта, успеха. «Любовь», как на другой язык, переводилась на улыбки, на слова вроде «я люблю тебя» или «обожаю, когда ты возвращаешься домой». Но все оказалось куда запутанней, чем я полагал: иногда, пересекая улицу, я с ума сходил от любви к Эстер, а достигнув противоположного тротуара, горевал, что лишен свободы, грустил, что обременен обязательствами, рвался на поиски нового приключения. И думал: «Я больше не люблю ее». А когда любовь, возвращаясь, охватывала меня с прежней силой, – не верил, сомневался, твердил себе: «Это всего лишь привычка».

И это – после всего, что я сделал, чтобы приехать сюда?! – Не повторяйте этих слов, или вы никогда ничего не поймете. С чего вы решили, что ваши усилия должны быть вознаграждены покорностью, благодарностью, признательностью человека, которого любите? Вы пришли сюда, потому что таков был ваш путь, а не за тем, чтобы покупать любовь своей жены. Да, все это могло показаться вопиющей несправедливостью, но тем не менее он был прав.