Рован шагнул ближе, и запах чернил и мокрого сукна смешался с жаром чуда. Он прошептал: «Это живое?» – и тут же понял, насколько глуп вопрос. Лисса не ответила. Она просто посмотрела на него – и в её взгляде было всё, что не вписывается в рапорт. Мир за окном будто сжался, потускнел, уступая место свету, рождённому из старой скорлупы. Фрик запрыгал вокруг котла, повторяя: «Ну всё, пошло-поехало», – и в эти слова вложил и восторг, и ужас.

Когда скорлупа треснула окончательно, изнутри показался коготок – тонкий, тёплый, покрытый золотой пылью. Дракон ещё не родился, но уже дышал – и каждый его вдох отдавался в стенах, заставляя медленно опадать паутину на балках. Лисса отняла руки, и свет стал мягче. Рован стоял рядом, бледный, как снег за окном, но в глазах его больше не было страха. Он сказал тихо: «Теперь уже поздно отменять чудеса». Лисса улыбнулась и ответила: «Поздно – это когда перестаёшь верить».

Они долго молчали, слушая, как крошечное сердце внутри котла бьётся в такт огню. За окном снег превращался в дождь, дождь в пар, и весь мир, казалось, просто снова учился дышать.

К вечеру воздух в таверне стал густым, будто его можно было намазывать на хлеб. Яйцо уже не светилось так ярко, но тепло от него разливалось по полу, и даже стены дышали. Лисса сидела на табурете, обмотавшись шерстяным платком, и наблюдала, как из котла поднимается лёгкий пар, похожий на дыхание ребёнка. Фрик спал, но время от времени его уши дёргались – значит, даже во сне он слушал. Рован, сняв плащ и китель, сидел у камина. Без формы он казался моложе и уязвимее, почти обычным человеком, каким он, возможно, был когда-то, до приказов и проверок.

Он спросил, глядя в огонь, почему она осталась в Империи, когда другие ведьмы ушли в леса или растворились в легендах. Лисса ответила, что уходит тот, кто хочет забыть, а она всегда боялась забывания сильнее, чем закона. Он кивнул, и это «кивнул» звучало, как признание в верности – не к кому-то, а к правде, которая не помещается в отчёты. Она достала со стены кувшин эля, налила в две кружки и сказала, что в этой таверне законно всё, что помогает пережить абсурд. Они выпили молча. Внизу под полом ветер гулял, будто кто-то читал старую песню наоборот.

Яйцо зашевелилось снова, на этот раз сильнее. Из трещины показался нос – крошечный, блестящий, и пар заструился густо, как дым из кузни. Лисса поднялась, подставила руки, чувствуя, как по коже пробегает жар. Скорлупа лопнула, и на свет вывалился комок золота и сырого дыхания. Маленький дракон – мокрый, дрожащий, но живой. Он открыл глаза, в которых отражались пламя и лица – её и Рована. В этот миг имперские стены, правила, отчёты – всё показалось нелепой декорацией, выцветшей вокруг нового сердца мира.

Рован опустился на колени, медленно, как будто боялся нарушить хрупкость момента. Он произнёс: «Я должен сообщить об этом». Лисса усмехнулась: «Сообщай. Только кому? Они ведь давно не верят, что чудеса умеют дышать». Он замолчал, глядя на крошечное существо, которое прижималось к её ладоням, и впервые в жизни не знал, какой из законов нарушает. Фрик открыл один глаз, увидел дракона и зевнул: «Ну, теперь нам всем крышка. Или начало». Его хвост дёрнулся, как стрелка компаса, указывая на север, туда, где, возможно, ещё помнили древние гнёзда.

Дракон чихнул – лёгкое облачко дыма окутало комнату, осев пепельными искрами. Из них, на мгновение, сложились буквы старого языка – тот, что использовали ведьмы для песен и клятв. Лисса знала этот язык телом. В нём не было слов для страха, только для движения и света. Она прошептала короткое заклинание, просто чтобы успокоить малыша, и почувствовала, как магия возвращается, не через волю, а через дыхание. Это было не колдовство, а память: мир просто вспомнил себя.

Рован встал, взял со стола перо и аккуратно разорвал собственный рапорт на мелкие кусочки, бросив их в огонь. Лисса посмотрела на него с тихим удивлением. Он сказал: «Мне надоело фиксировать живое». Пламя жадно проглотило бумагу, и в его отблеске дракон потянулся, зевнул и выпустил маленький сгусток света, который ударил в потолок и оставил на балке тёплое золотое пятно – как подпись чуда.

Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и слушали, как новый день бьётся в скорлупке ночи. Фрик, перевернувшись на спину, философски заметил: «Надо будет придумать ему имя. Но не человеческое – у нас на таких нет лицензии». Лисса улыбнулась, посмотрела на Рована и сказала: «Мир снова начал дышать. Пожалуй, пора и нам». Дракон закрыл глаза, уткнулся в её ладонь, и от этого касания всё вокруг стало чуть светлее, словно сама таверна вспомнила, что чудеса не отменяются приказами – они просто ждут, пока их позовут по имени.

Глава 4. В которой дракон требует завтрак и налог на чудеса

Первое утро с драконом оказалось на удивление прозаичным: он требовал еды. Не золота, не песен, не героических обещаний – просто еды, желательно в неограниченном количестве. Лисса стояла на кухне, окружённая кастрюлями и запахами подгоревшего теста, и пыталась понять, чем кормят существ, чьё дыхание может поджечь отчётность. Фрик устроился на полке и рассуждал, что в Империи наверняка есть отдел по регулированию питания мифических существ, и что неплохо бы заранее оформить заявку, пока кухню не снесло к чёртовой бабушке. Дракон – пока ещё безымянный – сидел на столе, моргал разноцветными глазами и пускал дымные кольца, как завсегдатай таверны.

Рован, всё ещё в своей серой рубашке, наблюдал за этим с тем выражением, которое бывает у людей, чьи законы только что съели на завтрак. Он молчал, но в его взгляде было что-то от детского восторга и взрослого ужаса одновременно. Лисса поставила перед драконом миску с подогретым элем, и тот, подумав пару секунд, лизнул напиток языком, от чего пена вспыхнула голубым огнём. Кот отскочил, Рован рефлекторно схватился за протокол, но Лисса только засмеялась. «Ну вот, – сказала она, – теперь у нас официально завтрак с эффектом присутствия».

Смех раскатился по таверне и отразился от потолка. Когда-то она боялась звука собственного смеха – в Империи ведьмы смеялись редко, чтобы не привлекать внимание тех, кто считал радость разновидностью заклинания. Теперь же ей было всё равно. Она смотрела, как дракон шевелит крылышками – крошечными, ещё неуверенными – и чувствовала, как в груди растёт странное спокойствие. Рован, наконец, опустил протокол, подошёл ближе и тихо произнёс: «Он настоящий». Лисса усмехнулась: «А ты сомневался? Тут всё настоящее, кроме законов».

Снаружи ветер гонял снег по двору, а с неба сыпались мелкие бумажки – старые приказы, сорванные бурей из архивов. Фрик выглянул в окно и сказал, что если мир сам выбрасывает документы, значит, скоро начнётся реформа. Рован нахмурился: «Реформы – страшнее чудес». Лисса согласилась, но без иронии. Она вспомнила, как сто лет назад маги пытались «исправить» природу, навесив на неё ярлыки, пока та не устала и не ушла в легенды. Всё повторялось, только теперь вместо артефактов у людей были печати и штампы.

Дракон, насытившись элем, сонно свернулся клубком и заснул прямо на столе. Его чешуя поблёскивала мягким светом, от которого стены таверны казались теплее. Лисса накрыла его полотенцем, словно ребёнка, и тихо произнесла: «Пусть спит. Ему предстоит долгий век непонимания». Рован смотрел на неё и пытался понять, кто перед ним – женщина или древняя сила, решившая остаться человеком ради смеха. Она поймала этот взгляд и сказала: «Не ищи определений. Чудеса не терпят категорий». Он не ответил, только улыбнулся уголком губ – впервые по-настоящему.

За дверью послышался стук – осторожный, но настойчивый. Лисса насторожилась, Фрик пригладил шерсть. Стук повторился, потом добавился голос: «Таверна „Последний дракон“? По распоряжению Министерства учёта чудес предъявите декларацию о магических расходах». Рован поморщился: «Это налог на чудеса. Новый закон. Вышел вчера вечером». Лисса рассмеялась так, что даже пыль посыпалась с балки: «Похоже, теперь и за дыхание придётся платить». Она вытерла руки, поправила волосы и тихо добавила: «Ну что, инспектор, снова играем в порядок?»

Рован вздохнул, достал из внутреннего кармана перо и сложил руки за спиной, как будто собирался на заседание. Фрик шепнул: «Сейчас начнётся комедия второго акта». А Лисса уже открывала дверь, зная, что за ней – новые формы, новые вопросы и старая песня о том, что нельзя запретить живое. И если сегодня Империя пришла за налогом на чудеса, значит, сама Империя уже начала сомневаться, что чудеса можно обложить пошлиной.

На пороге стояли двое, в плащах цвета чиновничьей пыли, и держали свитки, толще устава о гигиене души. Первый, маленький и круглый, протянул печать и сообщил бодро, будто произносил здравицу: «Согласно Постановлению №88, каждый факт чудесного происхождения подлежит налогообложению. Ставка базовая – пять процентов от эмоционального эффекта». Второй, худой и бледный, кивал и тихо подсчитывал что-то в тетрадке, щёлкая костяшками пальцев, словно считал грехи. Лисса наклонила голову и ответила, что эмоциональные эффекты в их заведении строго разбавлены элем, а потому теряют налогооблагаемую силу. Фрик протянул хвост и добавил, что если чувства теперь имеют ставку, то он лично требует вычет за хроническую иронию.

Рован стоял рядом, не вмешиваясь, но на лице его играла тень улыбки. Первый инспектор открыл свиток, оглядел зал и стал зачитывать список чудес, замеченных в последнее время: «Пункт 12 – подозрительное свечение без источника питания. Пункт 13 – самопроизвольный смех клиента в момент уныния. Пункт 14 – говорящий кот». Тут Фрик кашлянул, сложил лапы на груди и произнёс с достоинством: «Протестую. Я не кот, а философ. Коты ловят мышей, а я ловлю смысл». Лисса тихо сказала, что смысл нынче редкий зверь, и инспекторы не успеют за ним даже с протоколом.

Дракон проснулся, вытянул шею и чихнул – мягко, но с последствием: на свитке первого инспектора расплылось пятно золота, и буквы поплыли, превращаясь в стихотворение о свободе. Мужчина попытался стереть надпись, но стих только разросся, пуская рифмы в каждую строчку закона. Второй инспектор застыл, в ужасе глядя на коллегу, который, к своему несчастью, начал читать эти строки вслух. Голос его дрожал, но слова звучали торжественно: «Чудо нельзя измерить весами, оно случается, когда забывают считать». Рован закрыл глаза, будто наслаждаясь музыкой того, что теперь официально стало преступлением.

Лисса воспользовалась моментом и налила всем по кружке – по старой традиции, чтобы смягчить последствия вдохновения. Первый инспектор, ошеломлённый, выпил, не думая, и откашлялся: «Это… это тепло». Второй прошептал: «Такое чувство, будто живой». Фрик объявил: «Поздравляю, господа, вы только что превысили лимит дозволенного существования». Они посмотрели на него с испугом, потом на свои бумаги – и вдруг, один за другим, сорвали печати с груди. Второй сказал: «Нам не заплатят за это, но пусть». Они вышли вон, забыв закрыть дверь. Снаружи снег падал на порог, серебряными крошками, как тихое благословение.

Когда дверь за ними захлопнулась, Рован опустился на стул, словно вернулся с поля боя. Он сказал, что теперь их всех внесут в список неблагонадёжных, а Лисса ответила, что если мир решил бояться тепла, значит, холод уже проиграл. Дракон, устав от событий, свернулся клубком между ними и тихо посапывал. От его дыхания на стенах проступали светлые пятна, похожие на следы древних карт, где всегда оставляли белое место для неизведанного. Лисса провела рукой по чешуе малыша и тихо сказала: «Вот тебе и налог на чудеса. Главное – вовремя подать иск к Вселенной».

Рован засмеялся, впервые без тени долга. Фрик, подмигнув, улёгся у очага, завершая сцену с достоинством мудреца. За окнами сгущались сумерки, и в их отражении Лисса увидела, как город под снегом светится едва заметными искрами – то ли фонари, то ли смех тех, кто впервые за долгое время позволил себе верить.

Глава 5. В которой чиновники ищут чудо, а находят себя

Ночь спустилась на город мягко, словно усталый кот на подоконник. Таверна дышала теплом: в камине гудел огонь, дракон посапывал на столе, Фрик шевелил усами во сне, ловя воображаемых аргументов. Лисса сидела у окна и смотрела на снежные хлопья, кружащиеся под фонарями, будто кто-то рассыпал по воздуху недопитое молоко. Вдалеке виднелась башня Министерства чудес – высокая, скучная, обложенная камнем так тщательно, словно там пытались запереть саму возможность воображения. Там, она знала, заседали чиновники, которые снова обсуждали, как удержать то, что давно вышло за рамки их печатей.

Рован, сняв сапоги и форму, сидел напротив и читал старую книгу – её собственную, когда-то изъятую из архивов. «Пособие по бытовым чудесам». Она написала его в юности, когда верила, что чудеса можно систематизировать, как рецепты. Теперь он листал страницы осторожно, будто трогал её прошлое. Время от времени он поднимал глаза и задавал странные вопросы: «Правда ли, что смех способен лечить ожоги?» – и Лисса отвечала: «Если смеяться от души, то да». Он записывал эти ответы в свой блокнот, но не как чиновник, а как человек, который учится снова чувствовать.

Когда стрелка часов подошла к полуночи, в дверь постучали. Не громко, но с тем оттенком настойчивости, от которого сердце невольно ускоряет ход. Лисса встала, подошла к двери и открыла. На пороге стоял мальчишка лет шестнадцати – в обледенелом плаще, с пером за ухом и свитком в руках. Голос дрожал от холода: «Я посыльный из Министерства. Вас вызывают на допрос. Утром». Рован нахмурился, но Лисса взяла свиток спокойно. Она знала, что утро – время, когда Империя надевает маску приличия, а ночь остаётся для тех, кто не боится быть собой.

Мальчишка не уходил, мнётся, глядя на котёл. Дракон приоткрыл глаз и, не одобрив вторжения, выпустил крошечный дымный зевок. Тот окутал мальчишку мягким золотом, и Лисса услышала, как дыхание его стало ровнее. «Вы не боитесь?» – спросил он. «Боюсь, конечно», – ответила она. «Но страх – это тоже форма памяти. Без него люди забывают, что живы». Он кивнул и ушёл, а в проёме двери ещё долго висел лёгкий запах воска и чернил, как след протокола, который никто не успел заполнить.

Рован подошёл, прочитал свиток и вздохнул. «Повестка официальная. Формулировка – „в связи с нарушением природного баланса путём побуждения к самопроизвольному чуду“. Это даже красиво», – сказал он. Лисса усмехнулась: «Они наконец признали, что чудеса случаются сами. Осталось признать, что им это не подвластно». Фрик, открыв один глаз, лениво добавил: «Если вас вызвали утром, это значит, что они боятся ночью. Хороший знак».

Она сложила свиток, бросила в камин, где бумага вспыхнула синим пламенем, и пепел осел на пол, складываясь в форму крыльев. «Пусть будет так, – сказала Лисса. – Если допрос неизбежен, значит, пора напомнить Империи, что чудеса умеют говорить». Рован молча смотрел на неё, понимая, что спорить бессмысленно. Она уже решила – идти, не прятаться. Дракон проснулся, потянулся и тихо ударил хвостом по столу, как будто ставил печать под её решением.

Ночь сжалась, а потом медленно развернулась в утро. Фрик пробормотал, что в его возрасте уже поздно менять привычки, но он пойдёт – вдруг там кормят. Лисса улыбнулась, погладила его по голове и сказала: «Если кормят – значит, верят в жизнь». В окне рассвет ложился на город, и над башнями снова зазвучали колокола – глухо, но чисто. День, когда ведьма шла на допрос, начинался странно спокойно, будто сама Империя затаила дыхание.

Утро пахло бумагой, дождём и нерешительностью. Дорога к Министерству тянулась между серыми стенами, на которых выцвели лозунги о контроле над чудесами, словно сами слова устали от собственной уверенности. Лисса шла первой, прикрытая капюшоном, Рован рядом – в форме, как щитом, но в глазах у него не было приказа, только тревога. За ними, шагая размеренно и с достоинством, шёл Фрик, отказываясь ехать в сумке: он утверждал, что достоин отдельного места в протоколе. Ветви старых вязов наклонялись к дороге, и капли с листьев падали на землю с таким звуком, будто город тихо аплодировал их безрассудству.

У ворот Министерства стояли двое стражей, лица у них были выточены из того же материала, что и стены. Один проверил документы Рована, второй оглядел Лиссу с подозрением, но, увидев эмблему инспектора на его груди, отступил, словно от жара. Внутри пахло пылью и страхом, натянутым, как струна. Коридоры были длинные, с коврами цвета старого вина, а вдоль стен стояли картины – портреты бывших канцлеров, которые когда-то подписывали приказы о запретах. Их глаза следили за каждым, и Лиссе казалось, что на некоторых полотнах виден слабый след пепла: может, от тех времён, когда магия ещё спорила с властью.

Они вошли в зал заседаний, где воздух был плотный, как в комнате, где слишком долго не дышали. За длинным столом сидели трое – старший с холодными глазами и руками, будто вырезанными из пергамента, женщина в чёрном платье и юный писарь, чьи пальцы уже успели пропитаться чернилами. Старший поднял голову и произнёс: «Ведьма Лисса из таверны „Последний дракон“. Вас обвиняют в провоцировании самопроизвольного чуда и хранении мифического существа». Лисса поклонилась, не низко, но с тем уважением, которое оставляют себе живые перед мёртвыми.

Рован сделал шаг вперёд, сказал ровно: «Согласно статье третьей, я беру ответственность за её действия до завершения проверки». Старший прищурился: «Вы, инспектор, рискуете карьерой». Рован ответил: «Карьерой рискуют те, у кого нет памяти». Женщина в чёрном записала что-то в книгу, и звук пера по бумаге прозвучал, как приговор. Фрик запрыгнул на край стола, обвёл их всех взглядом и объявил: «Чудо действительно произошло, господа. Оно вылупилось, чихнуло и заснуло. Удивительно, но ни одно из ваших правил при этом не пострадало».

Юный писарь посмотрел на него, будто впервые видел живого кота. Старший поднял руку: «Животное удалить». Лисса тихо сказала: «Фрик здесь мой представитель по вопросам здравого смысла». Зал застыл. Потом женщина в чёрном, не поднимая глаз, произнесла: «В Империи нет такого понятия». Лисса ответила: «А вот и ошибка вашей системы».

Тишина растянулась, как резьба на камне. Старший откинулся в кресле, с трудом скрывая раздражение: «Мы не спорим о терминах. Мы спрашиваем: где дракон?» Лисса ответила спокойно: «Дома. Спит. Сыт и доволен». – «Вы понимаете, что это – угроза общественной безопасности?» – «Если общество боится сна ребёнка, то ему нужна не безопасность, а память», – сказала она.

Женщина в чёрном подняла взгляд – впервые. В её глазах мелькнуло что-то живое, слишком человеческое. Она спросила тихо: «Он действительно дышит?» Лисса кивнула. В зале стало тише, чем в храме перед грозой. Юный писарь остановил перо, будто боялся испортить момент бумагой. Старший хмыкнул, но в голосе уже не было уверенности: «Драконы вымерли. Их дыхание исчезло вместе с последними магами». Лисса улыбнулась: «Ошибаетесь. Мы просто перестали слушать».