Резкий толчок, едва не швырнувший ее головой в спинку переднего кресла, выдернул Эмили из мутной дремоты. Она поморщилась, с трудом разлепляя глаза. И тут же осознала, что лучше бы так и держала их закрытыми. В полумраке салона междугороднего автобуса отчетливо виднелись красные и синие всполохи полицейских огней, отражавшиеся на стеклах. С улицы доносились неразборчивые отрывистые голоса, метались в свете фар серые тени.
– Авария, – буркнул кто-то, выглядывая в проход. – Походу, парень бросился под машину. И что, скажите на милость, ему понадобилось посреди шоссе?
– Вот-вот! А нам теперь стоять, пока полиция не соскребет все, что от него осталось, и не разрешит движение.
– Идиот, одним словом.
Эмили сжалась в кресле, борясь с желанием зажмуриться и закрыть лицо руками. Разговоры об аварии на дороге – пусть это была не та авария и не та дорога – до сих пор причиняли ей боль. Почти полтора года назад Джастина… Джастина Лейка, ее жениха, не стало. Глупо не стало. Он поскользнулся, переходя улицу, и сильно ударился затылком. А водитель, в этот момент выехавший из-за поворота, не справился с управлением на обледенелом после ночных заморозков асфальте.
Удар.
Тьма.
Губы задрожали от нахлынувших воспоминаний. Картина идиллического… рокового утра, которая, наверное, никогда не поблекнет в памяти, вновь встала перед внутренним взором. Залитая светом кухня, стопка блинчиков на обеденном столе, идеально расставленные тарелки, две чашки кофе. Коробочка с кольцом, отблеск солнца играет на острых гранях бриллианта. В руке записка, выведенная красивым ровным почерком.
«Жду на кухне».
Но Джастина не было – ни у стола, ни в квартире. Лишь пустой лоток из-под голубики стоял на кухонном островке, и отблески огней полицейской машины, приехавшей на вызов соседки миссис Блэк, едва заметно перемигивались за окном то красным, то синим, отсчитывая последние секунды, когда еще можно было что-то исправить.
Спасти. Удержать. Попрощаться.
Она не успела ни одного, ни другого, ни третьего. И даже когда в дверь постучали, не сразу поняла, что к чему…
Раздавшийся позади автобуса автомобильный гудок вырвал из удушающего плена воспоминаний. В салоне недовольно зашикали пассажиры.
– Эй! – громко возмутился мужчина с заднего ряда, как будто нетерпеливый водитель мог его услышать. – Сигналить-то зачем? Будто это наша вина, что полиция закрыла проезд. Мы тут такие же потерпевшие, как и ты, приятель!
«Никто не виноват», – эхом откликнулись воспоминания.
Так ей и сообщили. Несчастный случай. Реанимация не успела вовремя. Глупая, нелепая смерть.
Сказать, что это стало тяжелым ударом, значит, не сказать ничего. Джастин был для нее всем – любимым человеком, арт-агентом, менеджером и единственным на весь Нью-Йорк другом. Неудивительно, что его смерть ее сломала. Нет, не сломала – разбила на миллион осколков, словно стеклянный стакан с водой, выпавший из рук и ударившийся о паркет в тот момент, когда полицейский произнес роковые слова.
Первый месяц после похорон прошел как в тумане. Эмили ходила по пустым комнатам тенью себя прежней. Ела, когда заставляла миссис Блэк, выслушивала соболезнования по телефону, механически отвечала, хотя слова, срывавшиеся с губ, не задевали ни разум, ни сердце. Роберт, коллега Джастина, также имевший договоренности с нью-йоркской галереей в Сохо, пытался поговорить с ней о каких-то покупателях, работах и новой выставке, но она лишь отмахнулась от его слов.
«Это должна была быть сделка Джастина, – болезненно билось в висках. – Его контракт. Его триумф. А без него…»
Без него Эмили ничего не хотела.
Оставаться одной в солнечной квартире, где каждая мелочь напоминала о былом счастье, она не смогла. Закрепить успех сольной выставки – тоже. Родители освободили гостевую спальню и забрали ее домой в надежде, что за несколько месяцев в кругу семьи Эмили станет лучше.
Не стало. В Хаммонде, пасмурном и сером пригороде Чикаго, было так же тоскливо, как и на душе.
Весна сменилась летом, лето – зимой. И через пару месяцев после первой годовщины гибели Джастина ее мать не выдержала.
– Бренда звонила, – сообщила она за ужином как обычно погруженной в себя дочери.
Эмили отстраненно кивнула. Тетя Бренда и дядя Эван забирали ее на лето каждый год вплоть до поступления в колледж. В уютном маленьком Гленвуде Эмили впервые взяла в руки кисти.
Казалось, это было в какой-то прошлой жизни.
– Папа рассказал ей о твоем… состоянии, и Бренда надеется, что ты захочешь приехать. Тебя же так вдохновляли те места. Ты привозила столько альбомов и холстов, что Роб с трудом мог уместить все в багажник машины.
Миссис Грин слишком поздно осознала, что последнего говорить не стоило. Пальцы Эмили крепко сжали вилку, голова опустилась ниже. Картины были столь же болезненной темой, как и Джастин.
Потому что рисовать она больше не могла.
Каждый раз, когда она закрывала глаза, в голове всплывало солнечное зимнее утро гибели Джастина. И кисточка тянулась уже не к ярким цветам, а к насыщенной угольно-черной краске, а затем резкими штрихами расчерчивала холст. Эмили казалось, что в ней больше не осталось прежнего света. Лишь чернота, горе, разъедающее изнутри, и боль, которая не находила выхода.
«И как должны помочь Бренда и зеленые холмы Гленвуда? – мрачно подумала Эмили, не отрывая взгляда от тарелки. – Как, если не помогли ни попытки выплеснуть эмоции на холст, ни переезд из Нью-Йорка к родителям, ни год психотерапии, ни время, которое, как говорят, должно лечить все?»
Но мать не отступала.
– Соглашайся, Эми, дорогая. – Миссис Грин умоляюще сложила руки. – Развеешься, развлечешься. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Может, и письмо от галереи наконец-то вскроешь.
Письмо от галереи «Грей Арт», пересланное Робертом на чикагский адрес Гринов, так и лежало неоткрытым. У Эмили на него не было сил. Равно как и на споры.
Она позволила матери купить билет, выложила из сумки заботливо упакованный миссис Грин альбом и ящик с красками, освободила гостевую комнату, простилась с родителями. И через шесть часов после отъезда оказалась здесь – на девяносто четвертом шоссе в вечернем междугороднем рейсе «Чикаго – Гленвуд» с пересадкой в Миннеаполисе.
Все с той же пустотой внутри.
Их снова тряхнуло – автобус тронулся. Эмили торопливо отвернулась от окна, чтобы не видеть место аварии. Но все равно всполохи – красные, синие – пробрались под сомкнутые веки.
Она ненавидела эти цвета. В черно-сером мире, каким он стал для нее после гибели Джастина, им просто не было места.
Автобусная станция Гленвуда, куда она добралась лишь к вечеру следующего дня, встретила ее пустотой и моросящим дождем.
Одинокий черный седан ждал на парковке. Бренда Джонс, высокая худая женщина средних лет, стояла рядом с приоткрытой водительской дверью. Было видно, что она только что вышла – в волосах и на одежде сверкало лишь несколько мелких капель.
Взглядом художницы Эмили подметила новые детали: пшеничные кудри, уже изрядно тронутые сединой, острые штрихи морщинок в уголках глаз и губ. Лишь россыпь веснушек на носу и щеках и любовь к ярким объемным свитерам осталась прежней. Эмили редко рисовала людей, но привычка расщеплять реальность на мелкие мазки кистью распространялась и на них.
Для веснушек она взяла бы сепию. На носу чуть темнее, на щеках – бледнее. Золотистую охру с вкраплениями белил для волос, неаполитанскую розовую на щеки. А чтобы нарисовать свитер, пришлось бы выдавить на палитру по капле из каждого тюбика. В тете было столько красок, что они прорывались даже через серую пелену, затянувшую восприятие Эмили.
– Привет, дорогая.
Бренда раскрыла руки, чтобы заключить Эмили в объятия.
Но время, когда племянница бежала к ней с радостным визгом, осталось в прошлом. Теперь между ними стояла целая жизнь – вернее, смерть. Болезнь и смерть дяди Эвана, папиного брата и мужа Бренды. Смерть Джастина. Несостоявшаяся свадьба Эмили. Апатия. Разбитые надежды на счастье, превратившие смешливую девчонку-подростка в бледную тень.
Эмили не двинулась с места.
Руки Бренды опустились, признавая поражение.
– Может, перекусим? – спросила тетя, пряча неловкость за кивком на заведение через дорогу. – Там сейчас новый владелец, но кофе у него отличный.
И действительно, знакомую с детства вывеску придорожного кафе сменила такая же, только с другим именем. Раньше дальнобойщики, проезжавшие мимо Гленвуда по автомагистрали, завтракали «У Пенни», а сейчас ее место занял некий Йохан. Через окно можно было увидеть все те же виниловые диваны, где они с девчонками когда-то сидели, потягивая молочные коктейли, на барной стойке угадывался горбатый силуэт старого радиоприемника. Даже широкая спина сидящего за крайним столиком мужчины казалась странно знакомой.
Неужели?..
Не желая погружаться в воспоминания, Эмили встряхнула головой.
Бренда вздохнула.
– Хорошо. Давай загрузим вещи и поедем. Ты, наверное, устала с дороги.
Они убрали чемодан в багажник и заняли места на передних сиденьях. Машина тронулась, пересекая шоссе и выруливая на Миннесота-авеню, одну из двух крупных улиц, растянувшихся в Гленвуде с востока на запад. Дорога была почти пуста, но тетя все равно ехала медленно, то ли давая племяннице время заново познакомиться с городом, то ли щадя чувства Эмили, до сих пор с трудом переносящей поездки на автомобиле.
Сквозь запотевшее стекло Эмили смотрела на Гленвуд и не могла понять, что же чувствует, вернувшись в места своего счастливого детства. С одной стороны, казалось, будто ничего здесь не изменилось. Те же улицы, те же невысокие домики, почтовые ящики у дороги, побеленные вывески немногочисленных магазинов и административных зданий. Мастерская Тома, закусочная Кейси, ремонтная бригада «Андерсен и сыновья», сантехнические услуги Стива. Даже жители, казалось, были те же – разве что постарели немного за восемь лет, что прошли с ее последнего визита к тете Бренде. Взять хотя бы старика, копавшегося под капотом пикапа. Эмили помнила его недовольное брюзжание и жалобы на «ржавое ведро, которое без хорошего пинка с места не сдвинешь». Похоже, он так и не сменил машину.
Однако теплая искорка, зародившаяся было в душе, быстро потухла. Она, Эмили, стала совсем другой. Широкие улицы, зеленые холмы и мелькавшее за сочной листвой озеро Минневаска больше не вызывали прежнего трепета. Не было волнения, предвкушения встречи с друзьями и нетерпеливого зуда в кончиках пальцев от желания поскорее достать из чемодана кисточки и мольберт. Лишь серость и пустота.
Участок в конце улицы был наполнен тишиной и благоуханием цветов, которые Бренда с любовью разводила в горшках на крыльце и заднем дворе. Почтовый ящик у подъездной дорожки был выкрашен в небесно-голубой цвет, по бокам раскинули крылья белые чайки. Эту картинку Эмили нарисовала, когда ей было десять, а на следующее лето расписала опору, превратив ее в маяк. Дядя обещал установить на вершине столба маленький светильник, сделав так, чтобы тот мигал в дождливые дни и когда приносили почту. Но так и не успел.
Годы оставили на ящике свой отпечаток. Птицы стали выглядеть кривовато. Синие мазки местами лежали густо, словно заплатки на куполе неба. Похоже, тетя периодически подновляла рисунок.
Такая забота по-настоящему тронула. Эмили почувствовала, что ее губы дрогнули в улыбке – наверное, впервые за последние полтора года.
– Я… – Остановив машину у ворот гаража, Бренда повернулась к племяннице. – Я приготовила твою комнату. Там все как раньше. Ну… почти.
– Спасибо.
Бренда на мгновение замерла. Но прежде чем Эмили успела недоумевающе нахмуриться, торопливо отвернулась и поспешила выйти из машины.
Это было первое, что племянница сказала с момента их встречи.
Крошечный шажок к выздоровлению.
– Что ж, – расслышала Эмили тихое бурчание тети себе под нос. – Уже неплохо. Неплохо для начала.
О проекте
О подписке
Другие проекты