Воспоминание о Восхождении

– Вставай, детка.

В этот раз девочек поднимала сестра Софья, добрая старушка, пользующаяся всеобщей любовью. С подносом в руках, она проходила возле коек и, трогая за плечо каждую из послушниц, уходила дальше, оставляя на тумбочки стаканы с минеральной водой из монастырской скважины. Вода всегда была свежей, студёной настолько, что сводило зубы, и едва отдавала вкусом тухлятины, но, как им объясняли, от этого менее живительной не становилась.

Скинув тонкое шерстяное одеяло, Алиса в десяток мелких глотков сцедила свою порцию и начала быстро одеваться – в помещении итак было прохладно и влажно, от ледяной воды начинало лихорадить, и по опыту она знала – чем быстрее окажешься на улице, тем быстрее сможешь согреться движением. Надела тренировочные брюки и рубаху, поверх них – подрясник, подпоясалась и, не оглядываясь на так же быстро и молча собирающихся девочек, выскочила из спальни.

Только во дворе поняла, что ещё глубокая ночь. Звёзды сидели в прорехах меж туч огромными пятнами, чуть подрагивая от гонимой ветром дымки. Хлопая себя ладошками по плечам и прыгая на месте, девочки ждали наставника, ради которого их подняли в неурочное время в хмурую осеннюю ночь. Впрочем, об урочном времени им пришлось давно забыть. В первый же день в монастыре мать Ольга попросила всех новоприбывших отдать ей на хранение свои часы, а потом показала на настенный хронометр и сказала: «Для вас есть только Жизнь и Смерть. А всё что между ними – Время. Научитесь его ценить, а не считать». С тех пор о том, когда есть, когда спать, когда бежать на уроки, они узнавали только от старших сестёр.

Во двор вышла настоятельница мать Ольга, – чрезмерно дородная и оттого страдающая телесной немощью женщина, – на зависть послушницам одетая в рясу и добротный овчинный полушубок. За ней мелкими шажками двигалась сухонькая старушка, так не похожая на прежних наставниц группы. Может быть своей раскованностью или тем, что, ни на шаг не отставая от игуменьи, она и не опережала её, когда та останавливалась, не в силах совладать с оплывшими ногами на неровностях каменного двора. И лицо у новой наставницы было особым – спокойным, едва приметно улыбающимся, а не с вечно недовольными опущенными уголками рта. Девочки без команды споро встали в шеренгу и нестройно поприветствовали мать игуменью – зубы не попадали на зубы от холода. Мать Ольга строго оглядела строй и, со значением подняв вверх указательный палец, произнесла:

– Сестра Пелагея. Ваш новый наставник.

Мать Ольга ещё раз оглядела строй, нахмурив широкие брови, словно предупреждая послушниц о тщании и усердии в овладении новой наукой, и, величественно кивнув сестре Пелагее, направилась обратно в помещение, где, возле входа, её ждала помощница с шалью в руках.

Сестра Пелагея не стала ждать, когда она уйдёт. Подошла ближе и улыбнулась:

– Замёрзли, девочки?

– Замёрзли, – разноголосьем зажатых от холода голосов, ответили послушницы.

– Сейчас погреемся, – кивнула сестра и скинула рясу, под которой оказалась такая же чёрная тренировочная форма, как у учениц. – Снимайте!

Девочки одна за другой начали раздеваться, с неохотой вылезая из уже нагретых одёжек. Когда все остались мёрзнуть в тонкой форме, сестра Пелагея просто предложила:

– Побежали?

И первая рванулась в сторону задней калитки. Девочки, сбиваясь с ритма и спотыкаясь костенеющими ногами, побежали следом. Сестра Пелагея бежала легко и воздушно, казалось, что её что-то поддерживало на весу или помогало оттолкнуться от земли, настолько у неё это выходило ладно. Выбежав за калитку, она не повела группу по обычному для них утреннему маршруту вокруг ограждения, а, вместо этого, направилась в сторону гор, у подножья которых и располагался монастырь и их, базировавшийся на его территории, женский подростковый религиозно-спортивный лагерь-пансионат «Светлица».

В тот день в монастырь они не вернулись. Сестра Пелагея бежала по горным тропам, убегая вперёд и вынуждая догонять или падать и умирать на маршруте. Девочки плакали, карабкаясь по осыпям вверх или слетая по ним вниз, обдирая тело до крови. Шёл дождь, и слёзы путались с дождевой водой, грязью и известью, намешенной с камней ногами и руками, но кровь от разбитых коленей и ладоней нельзя было спутать. Алиса несколько раз срывалась – один раз скользнула ногой на обрыве, а другой – не рассчитав от слабости расстояния, не смогла схватиться за ветку, которую присмотрела для опоры. И скатывалась вниз, под ноги бредущим вверх подругам, от усталости не будучи не только в состоянии помочь или задержатся, но и просто заметить, что на земле не ствол поваленного дерева, а человек, такой же, из плоти и крови. Она, скуля и стискивая зубы, на четвереньках карабкалась наверх, сквозь слёзы смотря на исчезающие среди жёлтых деревьев чёрные фигуры и боясь потерять их из виду. И догоняла.

Потом вдруг прекратился ливень, и неожиданно сестра Пелагея остановилась на голом обрыве, с которого вся земля впереди лежала, словно на божьей ладони. Вывалившись следом, девочки упали на белые камни, жадно хватая ртами воздух, а с ним вместе, словно манну небесную – солнечный свет, золотой, вселенски сильный свет, пронзающий до самой сути, до самого нутра, дрожащего натянутым канатом позвоночника. И они плакали уже не от боли и усталости… Но от чего – даже спустя годы Алиса не смогла бы объяснить. И сестра Пелагея ходила вокруг них и тоже плакала. Она брала в сильные и по-матерински нежные ладони их лица и целовала в лоб, говоря что-то ласковое и жизнеутверждающее, но ничто не сохранилось в их памяти. Ничего, кроме самого состояния окружения солнцем, восхождения к нему, опьянения им.

Хотя нет. Одно Алиса всё-таки запомнила.

Всё возможно, чему мы позволяем быть…

…

6. Охота

– Подъём!

Носок сандалии ткнул Алису меж рёбер. Вздрогнув, она тут же стиснула зубы и открыла глаза. Отец Владимир стоял в нескольких шагах от неё, и сердце Алисы переполошено сорвалось в дикий ритм – священник за время её вынужденного сна переоделся в новую рясу и поверх возложил большой серебряный крест. Так облачались перед неторжественными обрядами. С трудом удержав на лице прежнее угрюмое выражение, она постаралась принять сидячее положение.

– Время позднее, – коротко сказал отец Владимир. – На связь с тобой не вышли. У тебя есть, что ещё сказать мне, нечисть?

Подняв глаза, Алиса покачала головой.

– Ты упорствуешь в своём ответе?

Алиса с усилием разлепила губы, усушившиеся за время вынужденного сна в единую массу, и глухо отозвалась:

– Много за мной грехов, отец, но не ложь вам.

Несколько мгновений он внимательно рассматривал её, а потом проворчал:

– Будь ты человеком, я бы сказал, что ты не лжёшь.

И замолчал, оставив недосказанным то, что итак было ясно обоим – твари, подобные ей, но уже перешедшие барьер, славились изворотливостью, тонким актёрским умением и неслабым рассудком, и даже священник, обученный для таинства исповеди, может оказаться слабее их возможностей. Алиса не отвела взгляда:

– Вы разбудили меня, чтобы поговорить или чтобы начать обряд?

Задумчиво оглядев её, словно принимая решение, отец Владимир наконец подошёл ближе и склонился почти до лица:

– Сегодня последняя ночь, когда ты можешь искать место будущего обряда?

Помолчав, Алиса кивнула.

– Я готов дать тебе возможность исполнить послушание… Пойдёшь со мной под печатью.

Дыхание Алисы оборвалось, взгляд лихорадочно заметался. Священник внимательно наблюдал за изменениями на лице пленницы, выглядывая за страхом и облегчением, смешенными в единую смесь, нечто большее.

– Это-то хоть снимете? – скривившись в неловкой усмешке, Алиса показала глазами на ленты скотча на руках и ногах.

Отец Владимир протянул к ней открытую ладонь, на которой лежала красного металла перстень с печаткой. Закрыв глаза, Алиса приподняла плечи и отвернула голову в сторону, подставляя шею. Священник взял недогоревшую тонкую свечу и наклонил над выбранным местом – ключичной ямочкой на плече девушки. Со свечи, чернея на лету, закапал воск, заполняя углубление, выстланное нежной кожей. Алиса сидела, не шевелясь, словно не замечая горячих капель. И лишь когда медная печать втиснулась в тёплую восковую подушку, она вздрогнула и закусила губу, сдерживая стон. Ей казалось, что нечто злое, острое буравится внутрь неё, пролезая сквозь мышцы в грудную клетку и оплетая сердце. Печать была поставлена.

Священник разрезал скотч, и Алиса, хмурясь от боли, начала тереть руки и ноги, сквозь едва терпимую ломоту возвращая им чувствительность. Только теперь она заметила, что соль в комнате сметена по углам. Отец Владимир вытащив из косяка торчащие ножи, бросил их на стол, где уже лежала пара, которую он забрал у Алисы, пока она была без сознания. Обернулся:

– Пошли, – и отодвинулся от прохода.

Алиса рывком поднялась и двинулась из комнаты. Хотела пройти на кухню – умыться и глотнуть воды, но священник схватил за плечо вооружённой перстнем рукой, и швырнул к дверям мгновенно ослабевшую девушку. Молча поднявшись на крыльце, Алиса одёрнула платье и вышла в сад.

Отец Владимир держался сзади, и в каждый момент движения она чувствовала его внимательный взгляд и тонкую ниточку, соединяющую её левую ключицу и сердце под ней с перстнем-печаткой в ладони священника.

Когда проходили двор, залитый вечерним светом, Алиса успела заметить рыжий клубочек под далёкими кустами смородины и невесть отчего порадоваться тому, что котёнок не ушёл.

По городу шли быстро. Алиса стремилась за короткое оставшееся время вновь обойти все известные уже точки, по-новому взглянув на них. В голове за долгий сон систематизировались все приметы и параметры мест, на которых проходили обряды, и теперь требовалось лишь убедиться в забрезжившей догадке. Шли по нагретым за день улицам, и девушке всё казалось, что вокруг пустыня, ссушивающая кожу и отнимающая силы. Но двигалась она всё также легко и пружинисто, подчас вынуждая старика за спиной срывать дыхание, догоняя её. Впрочем, бывший инквизитор не сильно потерял физическую форму за годы безобидной работы учителем.

Когда прошли в парк, Алиса невольно оглядела место бывшей «разминки» – на асфальте ещё валялись осколки её плеера, но больше ничего не указывало на произошедшее. Это позволило удовлетворённо кивнуть своим мыслям, поскольку ничьи жизни даже случайно в тот раз отнимать она не собиралась. Бета за кустами, естественно, уже не было.

– Я помню это место, – вздохнул за спиной священник. – Его показывали по местному вещанию.

Алиса обернулась, но, взглянув на своего конвоира, перевела взгляд дальше. На широкие ворота парка, давно открытые настежь и ржавеющие в этом, заклинившем, положении. Широкие, высокие, просторные…

– Мы болтаемся без толку, – угрюмо сказал отец Владимир, оглядываясь. – Столько времени прошло с тех пор, что уже ничего нельзя отыскать. Тебя прислали слишком поздно. Или рано. Возможно, если завтра пройдёт новый обряд, то ты сможешь найти что-то на его месте…

– Именно потому, что логика расследования событий инициатором отлична от человеческой, – монотонно, словно статью конституции, заговорила Алиса, – для удобства работы инициатор действует в одиночку, во избежание напрасной траты сил и угнетения со стороны инквизитора. Инициатор использует изменённым восприятием остаточные эманации окружающей среды в точках нарушения человеческого этического пространства и восстанавливает в воображении ход событий, благодаря чему способен вычислить нарушителей этического пространства, становясь свидетелем, наблюдающим событие в искривленной реальности. Инквизитор же является судьей и использует данные ему святым обращением способности во благо человечества и церкви. Инициатор выполняет волю инквизитора при исполнении приговора.

Отвечая, она всё ещё вглядывалась в арку ворот. В голове собирались в картинки и снова распадались образы.

Отец Владимир хмуро оглядел её, ненавязчиво потёр подбородок печаткой и спросил:

– Ты видишь хоть что-то, что может объединять эти места?

– Въезд, – коротко отозвалась она и двинулась обратно к входу в парк.

Там, в жёлтом свете вечернего сумрака ей уже явственно представлялась машина. Она подходила всё ближе и перед взглядом складывались и разбегались линии.

«Легковая?», – силуэт спортивной машины.

«Нет, не хватило бы места…», – силуэт задрожал и распался на волнистые линии.

«Микроавтобус?», – линии сложились в известный контур, который тут же стал заполняться разноцветными пятнами, словно сознание пробовало подобрать цвет. Но что-то не складывалось, не получалось – линии наползали друг на друга, толкались, искривлялись, что-то внутри мешало им окончательно оформить картинку.

«Нет», – внезапно одёрнула себя Алиса, почувствов собственную неуверенность. – «Это был грузовик».

Машина возникла в сознании почти мгновенно. Грузовая «Газель», из которой, словно на притормозившей киноленте с выключенным звуком, замедленно выскакивали молодые люди. Оставшиеся в кузове скинули вниз тело, перемотанное верёвками и скотчем; обмякшее, оно только дёрнулось при падении. Водитель подхватил тело и потащил в парк, живо оглядываясь и скрывая лицо под форменной кепкой с большими козырьками. Когда мужчины прошли совсем близко, Алиса вгляделась в салатовую кепку с чёрной эмблемой.

– Стилизованное «М» в круге, – сказала она.

Священник встрепенулся и удивлённо посмотрел на неё.

– Благотворительный Торговый дом «Милосердие» – одна из дочерних организаций Единой Церкви в нашем городе.

Алиса наблюдала. Водитель скинул пленницу на асфальт, живо сдёрнул с неё связывающие верёвки, оставив только полоски скотча на лице, запястьях и щиколотках, и, не оборачиваясь, побежал к «Газели». Машина завелась и растворилась в пространстве, когда Алиса отвела от неё взгляд. Вокруг привезённой девушки остались только те мужчины, что выпрыгивали из кузова. Судя по всему, сектанты. Они рисовали знаки и символы для обряда, но как-то слишком суетливо – не было в их движениях торжественности, так необходимой ритуалам. И, пока они носились тенями вокруг, инициатор подошла ближе к лежащей и, присев на корточки перед невидимой никому, кроме неё, вгляделась в жертву. Белое лицо измученной девушки, запятнанное темнеющими синяками, изборождённое следами ногтей, кожа в кровоподтёках, на грязной сорочке расплывались кровавые пятна, но более всего окровавлены оказались ноги. Девушку насиловали долго, но более страшное истязание её ещё ждало.

Алиса распрямилась и ещё раз окинула взглядом подвижные образы своего воображения. Досматривать до конца намерения у неё не возникло.

– Жертву и сектантов привозили работники «Милосердия», – сказала Алиса. – Её насиловали и избивали не здесь. Здесь только проходил последний акт – добивание.

Священник опустил голову, размашисто перекрестился и хмуро оглядел окружающее пространство, словно в надежде, что, как и инициатор, сможет увидеть то, что происходило здесь когда-то. Это не было желанием видеть омерзительное, – в его взгляде таилась угроза, знакомая Алисе по другим непримиримым борцам инквизиции.

Взяв себя в руки, отец Владимир повернулся к Алисе:

– В этом районе есть миссия благотворительного социального питания от «Милосердия», – сухо сообщил отец Владимир и отмахнул рукой направление.

Она снова двинулась первой. Теперь скорость движения увеличилась – кровь Алисы кипела, словно у гончей, идущей по следу. Она ощущала тонкий запах движения невидимой «Газели» на дороге и шла за ней, выглядывая очертания на фоне деревьев, кустарников, домов и плакатов.

Отец Владимир догнал её на повороте и тяжело спросил:

– Может, проще доехать?