– Да пишу вон потихоньку. Темно только ужасно! Если завтра не прояснится, буду, видимо, опять в потемках корячиться, – поморщилась Маша. – А текстик твой как?

– Скучаю по ноуту, – вздохнула Варя. – В заметках и от руки, конечно, вообще не прикол писать.

– Как в старые добрые, чего ты! Хоть не при свечах, и на том спасибо.

– У тебя удивительно низкая планка.

– Была бы высокая, я бы с Бали на фрилансе работала, – усмехнулась Маша и отложила кисть на подрамник мольберта. – А не вот это все. Но признай, что свой вайб тут есть!

– На тоненького, но допустим, – вяло согласилась Варя.

Маша улыбнулась ей уголком губ и посмотрела на плотный лист, небрежно пришпиленный кнопками к мольберту. Варя проследила за ее взглядом. Все эти дни Маша корпела над списком с иконы «Иоанн Предтеча – Ангел пустыни». Оригинал когда-то давно располагался на иконостасе в Мондине, но потом его забрала эрмитажная экспедиция – то ли из желания спасти из разрушающейся церкви, то ли для музейной коллекции. Оригинал волонтерам, конечно, не отдали, но сделать список никто не запрещал – а заодно попросить художников помочь с консервацией росписей на деревянных панелях внутри церкви. На листе Маши уже зеленели драпировки одежд Иоанна, то тут, то там были натыканы кустики на фоне.

– Красиво? – спросила вдруг Маша, поймав взгляд Вари.

– Похоже, – кивнула Варя на небольшое изображение оригинальной иконы, распечатанное на принтере и висевшее сбоку на мольберте. – Все еще не понимаю, зачем мучиться и рисовать это все тут, если можно в Москве, в комфорте.

– Да и текст ты бы могла написать в Москве, в комфорте, не? – иронично спросила Маша.

– Для текста нужна фактура, – пожала плечами Варя. – Пространство, атмосфера, понимание инфраструктуры тут, на острове.

– Точнее, ее отсутствия, – поправила Маша.

– Ну да.

– Ну вот мы с тобой и собираем. Ты фактуру, я атмосферу. Масштабы алтаря тоже хорошо вживую оценить, хотя муторно это все, не спорю. Но мне хотя бы особо не надо общаться с этим…

Варя нахмурилась:

– С Андреем?

– Ага, – кивнула Маша. Варя вопросительно изогнула бровь. – Да странный он какой-то. Иногда как ляпнет чего, я потом полдня пишу и думаю: это он просто деревенский, или поехавший, или взаправду тут чертовщина какая-то?

– Какая чертовщина? Тут церковь. – Варя обвела руками пространство. – Хотя в тишине и без интернетов у меня тоже немного того… Крыша если не едет, то подтекает чутка точно.

Маша рассмеялась. Ее смех пронесся по полупустому пространству и разбился под куполом, ненадолго зависнув там эхом.

– Он мне сейчас щуку показал на берегу, – продолжила Варя. – Мертвую. Из нее птицы гнездо сделали, представляешь? И она вот лежит, разлагается в ветках ивы, а глаза у нее мертвые и сухие. А птицам нормально. Домик новый. Андрей сказал, это мне для фактуры. А я эту проклятую щуку развидеть теперь не могу.

Маша обеспокоенно оглядела Варю.

– Треш, конечно. Меня, видимо, господь уберег. – Она обвела взглядом пространство церкви. – Ладно, давай закругляться на сегодня. Время православного спа.

Маша бодро вскочила с неустойчивого стульчика, промыла кисти в стеклянной банке, на которой еще угадывалась наклейка с надписью «Дядя Ваня», оставила их сушиться. В ее дерганых перемещениях Варе виделась еще и городская суета: быстрые, рваные движения, бегающий взгляд, будто залитый парой-тройкой слишком крепких дрип-пакетов с кофе, шебутные пальцы, перебирающие по невидимому сенсорному экрану. Варя и сама была такой, но за несколько дней на острове через силу старалась себя замедлить, примерить эту оболочку спокойствия в глуши, которая так шла Андрею и так нелепо смотрелась на них с Машей.

Тяжелее всего оказалось не проверять телефон каждые пять минут. Они, конечно, набрали пауэрбанков с лихвой, но смысла в них почти не было: связь ловила только на колокольне, а карабкаться туда в одиночку и в темноте не стоило, волонтеры так и не достроили перила за весенне-летнюю вылазку, первую в этом году.

– Погнали? – прервала Маша Варины мысли.

– Погнали.

Маша щелкнула выключателем, и звук электричества, такой непривычный и неподходящий островному безмолвию, смолк. Варя вздохнула с облегчением. Если что ее и бесило в цивилизации, так это электрический шум – она слышала его повсюду и всегда, в тишине и в бурлении звуков в городе. Он был назойливой мошкой, которая летает над ухом и которую невозможно пришибить ни с первой, ни с пятой попытки: уж больно она ловка и незаметна.

Дождь на улице все еще накрапывал, но хотя бы лить как из ведра перестал. Маша натянула капюшон цветастой толстовки на макушку, и Варя пожалела, что в ее флиске такие технологии не предусмотрены. По неровной узкой тропинке в высокой траве они шли след в след, не говоря ни слова. Варя чувствовала, как влага с неба и с зелени вокруг оседает на ее одежде крошечными капельками.

Ощущение сырости на острове вообще было непрекращающимся – Варю до сих пор передергивало, когда она вспоминала, как они впервые зашли в волонтерский дом. Он был чуть более обжитой, чем все остальные мертвые строения, но большую часть года пустовал. Воздух внутри него был затхлый, застоявшийся, а сырость, кажется, настолько плотно проникла во все ткани – тяжелые шторы, старые советские покрывала на пружинистых кроватях, полотенца у печки, – что от нее не вышло бы избавиться, даже если прожить в этом доме месяц и регулярно топить старинную печку. Постепенно Варя если не смирилась, то привыкла. Сейчас ей казалось, что она и сама сырая, пропитанная влажной седой пылью и туманным паром. Она как никогда явственно чувствовала, что ее тело – настоящее и плотное, а не кукольный манекен, вечно спешащий по делам, но это новое самоощущение давалось ей тяжело.

– О, девчат! – вдруг послышался голос Андрея, и Варя от неожиданности врезалась в спину Маши, которая шла впереди.

– Здрасьте, – с натянутой улыбкой отозвалась Маша. Она повернулась к Варе и, взяв ее за плечи, выставила перед собой. Общение с Андреем явно не входило в ее планы.

– Как рыбалка? – спросила Варя вежливо.

– Да вон, глядите. – Андрей кивнул на железное ведро у кострища. – Поймал нам красноперок на ночной перекус. Мелкие, заразы, но их в Онеге полно.

Варя закивала головой.

– Супер, спасибо, Андрей. – Выдавливать из себя энтузиазм было непросто. – Мы, наверное, сначала в баньку, а потом займемся рыбами.

– Как знаете, – пожал плечами тот. – Постарайтесь по ночам не шастать, лады?

Варя с Машей синхронно кивнули, провожая Андрея взглядом, пока тот не скрылся за высокими ветками рябины. Потом девчонки переглянулись.

– Почему у нас нет никого, кто бы занимался едой? – заныла Маша.

– Потому что бюджет «Луча» не предполагает расходов на повара, – резонно ответила Варя. – Пойдем, еще баню топить.

Маша разочарованно выдохнула.

Топить баню Андрей научил их в первый день на острове. Это оказалось на удивление умиротворяющим занятием: чем больше Варя делала что-то руками, занималась физическим трудом, а не умственным, как в городе, тем сильнее она ощущала, как замедляются мысли. Сначала ее это пугало – не глупеет ли, думала она. Потом стало легче: текст для материала все так же струился через ее пальцы, а в перерывах мысли были четче, сама же она была сосредоточеннее – могла сфокусироваться на одном деле, а не распыляться на тысячу разных.

Когда ей хотелось отвлечься от работы, она бродила от дома до церкви, где была Маша, а потом искала Андрея, который всегда находил себе занятие на этом богом забытом острове. Иногда она помогала: за пару дней Андрей научил ее колоть дрова и чистить рыбу, хотя второе все еще казалось мерзким до дрожи. Изредка они курили с Машей на пороге церкви и болтали не о работе – такую роскошь в Москве Варе было тяжело представить. Даже несколько дней на Севере казались отдельной осознанной жизнью, а не беготней между рабочими задачами и встречами, на которых приходилось соревноваться в смол-токах.

– Устала как мразь, – выдохнула Маша, когда они, завернутые в полотенца, наконец плюхнулись на лавки в растопленной бане. – Фух.

– Не говори, – согласилась Варя, прикрыв глаза.

Какое-то время они молчали, откисая после напряженного дня. Варя облокотилась затылком о деревянную стену бани, которую они с Машей скрупулезно отмывали от пыли и времени по приезде – точнее, приплыве – на остров, и медленно вдыхала горячий воздух. В бане она тоже чувствовала себя сырой, но приятно отогретой от северной промерзлости. Маша методично хрустела своей многострадальной спиной так, что Варя даже пару раз поморщилась и пробормотала:

– Не сломайся.

Маша хихикнула, но свою акробатику продолжила. Варя расслабленно улыбнулась и покачала головой, а потом внимательно оглядела Машу.

– Зачем тебе это все? – спросила она вдруг.

– М-м? – не поняла Маша.

– Ну, зачем тебе этот Север, иконы эти? – уточнила Варя. – Почему ты это делаешь?

– Ты это сейчас как журналистка спрашиваешь или как человек?

Варя хмыкнула:

– А журналисты что, не люди?

– Смотря какие журналисты, – протянула Маша многозначительно.

– И то верно. Ну так и?

Выдержав драматичную паузу, Маша ответила:

– За фурри на бусти платят недостаточно.

Варя громко рассмеялась, настолько неожиданным был ответ Маши.

– А за иконы достаточно? – все еще посмеиваясь, спросила она.

– А за иконы еще социальным одобрением доплачивают. Хватает, чтобы сбалансировать фурри, – улыбнулась Маша.

Варя цокнула языком и закатила глаза.

– А сама-то? Ни за что не поверю, что ты укатила через две избы, через три пи… ну ты поняла… ради некой высшей журналистской цели.

– Я не похожа на человека, у которого есть высшая журналистская цель и который может выжить без московских удобств? – возмутилась Варя, но в голосе ее все еще слышались отзвуки смеха.

– По тебе похоже, что ты фанатка кофеен третьей волны, а еще хронически онлайн.

– Грубо.

– А что, неправда?

Варя замялась.

– Чистая правда, – согласилась она негромко и побежденно развела руками.

– Все-таки тянет тебя в глушь что-то кроме работы, – сказала Маша. – Но пока не понимаю что.

– Не надо меня разгадывать, – предупредила Варя.

– Я все равно попытаюсь, – весело ответила Маша. – Не буду же я черт знает сколько молча и безвылазно писать иконы на карачках.

Варя покачала головой. Как сформулировать, зачем ей Север, она не понимала, но Маша была человеком новым, а с незнакомцами подсознательно было проще делиться сокровенным и важным. Даже если совсем чуть-чуть, полируя и сглаживая острые и грустные углы.

Маша поддерживающе кивнула, чуть подалась вперед, опираясь ладонями о лавку. Варя вздохнула, отвела взгляд.

– Папа любил Север, – сказала она тихо. – Мечтал в старости купить домик в лесу, коз завести, вот это все. Рассказывал мне всегда, что настоящий покой можно только на Севере найти, ни в каком городе такого нет. Атлантида Русского Севера. Он… умер от рака четыре года назад.

Варя опустила голову. Говорить о папе все еще было больно, и она не верила, что однажды может стать легче. Эта рана была разодранной и кровоточащей, она иногда покрывалась корочкой новой кожи – бордовой, грубой и непривычно толстой, – но Варя ожесточенно ее сдирала. Ей думалось, что жить, как прежде, когда папа был рядом, не получится, но она и не хотела так жить. Тяжело жить без куска сердца.