Глава четвертая

Два газетчика, не зная о точном времени поединка, торчали у западных ворот уже час и успели изрядно продрогнуть под переменчивым апрельским ветром.

– И ведь ничего не напишешь заранее, никаких набросков, – ворчал репортер «Городских вестей».

Его коллега из «Новостей Стейнбурга», не отвечая, поднял повыше воротник, втянул кисти в рукава и лишь потом хмуро буркнул:

– Угу. Не угадать, как пойдет. Оба – прекрасные фехтовальщики. Оба дерутся чуть ли не каждую неделю по любому поводу.

– Друг с другом они раньше не дрались?

– Нет, мы бы знали. Да и этот герцогский секретарь не так давно объявился в Стейнбурге.

– Откуда он, кстати?

– Никто не слышал, – репортер покосился на собрата из «Городских вестей», сомневаясь, стоит ли делиться с трудом добытыми сведениями, но потом решил не жадничать: мало ли как дальше повернется жизнь. – Герцог с сыном и с частью двора на все прошлое лето уезжал к морю, а когда в сентябре вернулся – с ним уже был новый секретарь. О, едет кто-то!

Вдали в тесном переулке показался экипаж, и в ту же минуту на соседней улице – той, что тянулась от герцогского дома – оба газетчика увидели всадника на высокой серой лошади.

– Ага, секунданты с хирургом тут, Эдгар тоже. Сейчас и Томас должен появиться, он не любит опаздывать.

– Да вон он, тоже едет, – «Новости Стейнбурга» кивнули, указывая на западные ворота. Томас, гордо выпрямившись в седле, подъезжал к месту поединка. Оба противника оказались возле пустыря одновременно. Они приветствовали друг друга холодными кивками, не спешиваясь. Газетчики молча следили за происходящим, надеясь увидеть что-то необычное, о чем можно будет написать, но пока все шло по издавна заведенному порядку: секунданты предложили примириться и, получив от обоих вполне ожидаемый отказ, стали еще раз повторять все условия, прекрасно известные дуэлянтам. Наконец Томас и Эдгар замерли друг напротив друга, ожидая команды секундантов.

Газетчики заинтересованно разглядывали обоих. Томас был выше и намного крепче, к тому же все в Стейнбурге прекрасно знали о его военной юности. Эдгар со своим средним ростом и худощавым сложением казался хрупким в сравнении с мощным противником, но оба репортера, повидавшие не один десяток поединков, сразу отметили его верткость, быстроту и выносливость. Не успели Томас и Эдгар обменяться и парой ударов, как газетчики поняли: если Томас явно собирается убить или по меньшей мере серьезно ранить противника, то Эдгар, похоже, совершенно не стремится отправить его на тот свет. Ни один из сокрушительных выпадов Томаса пока не достиг цели, но тот был уверен в своем мастерстве и считал, что намного сильнее соперника. Он собирался нанести один из своих коронных ударов, но вдруг шпага Эдгара скользнула вдоль его клинка, и Томас, хоть и понял в последний миг, что именно делает противник, но отреагировать уже никак не мог – пальцы его словно сами собой разжались, и шпага с глухим звуком упала на утоптанную землю пустыря.

– Прием трусов, – сквозь зубы процедил Томас, еле сдерживая бешенство.

Эдгар улыбнулся, кивком указывая на лежащую шпагу:

– А мне-то говорили, что вы умеете ее держать в руках, – он подцепил шпагу Томаса острием своей, приподнял и протянул ему. – Продолжим, как и договаривались, – до тех пор, пока оба можем вести бой?

Томас, скрипя зубами, взял шпагу.

– Я ж тебя сейчас в клочья изрублю!

– Вперед. У вас уже была пара минут для этого.

Шпаги снова зазвенели. Томас изо всех сил сдерживался, зная, что ярость – плохой союзник, и старался вывести Эдгара из равновесия.

– Искромсаю, как щенка, – рычал он. – Ты ж еще молодой парень. Разве дикая кочевница этого стоит?

– А, понял, – Эдгар снова улыбнулся, – объяснять про честь женщины и про честь дома, где я служу, вам бесполезно. Чего же вы ждете? Кромсайте! Или у вас всегда слова так расходятся с делом?

Томас, окончательно потеряв самообладание, ринулся на него с утроенной силой и в пылу броска даже не сразу почувствовал боль – но остановился, заметив, что его правый рукав окрасился кровью, а рука стала словно чужой. Эдгар отступил на шаг, синие глаза смотрели с едва уловимой насмешкой.

– Сможете продолжать?

– Нет, – прошипел Томас, жестом подзывая обоих секундантов, которые тут же подтвердили, что поединок завершен.

– Выздоравливайте. Я передам ваши извинения маркизе Динаре, – Эдгар улыбнулся уже чуть свободнее, встретился взглядом с соперником – и замер.

Карие глаза Томаса вдруг показались ему похожими на темную воду. Темная, почти черная ледяная вода. Ледяной холод. Эдгар почувствовал, что перед глазами у него все начинает плыть, а ноги словно подкашиваются. Он застыл, боясь рухнуть прямо перед противником, секундантами и газетчиками. Осторожно выдохнул. Наваждение не проходило. Ледяная темная вода, бездонная полынья. Повсюду. Не видя ничего перед собой, кроме холодной воды, он на негнущихся ногах шагнул к Мышке, радуясь про себя, что привязал лошадь совсем рядом. Руки не слушались. Эдгар едва отвязал повод и, перекидывая его на шею Мышке, прикоснулся к ее теплому бархатному носу, а потом – к шее. Теплый нос и теплый конский мех словно привели его в чувство. Он покосился на место дуэли: похоже, никто и не заметил, что ему не по себе. Секунданты вместе с хирургом были заняты Томасом, а оба репортера, поняв, что продолжения не будет, развернулись и двинулись в сторону от пустыря – Эдгар видел, как удаляются их силуэты. Он сделал несколько глубоких вдохов, собираясь с силами. Надо сесть в седло. Легко и красиво – все-таки на него могут посмотреть. А, уж хоть бы как. Мышка фыркнула. Он окончательно оклемался, вскочил в седло, подобрал повод, выпрямился, подставляя лицо холодному апрельскому ветру. Холодному, но живому.

Через несколько минут Эдгар уже въехал во двор герцогского дома. На улице начало темнеть, почти все окна в доме тоже были темны – у герцога Роберта рано вставали и рано ложились, так было заведено. Эдгар невольно поднял взгляд на окно, из которого совсем недавно молодая маркиза послала вслед ему древний охранный знак. Окно было таким же темным, как и остальные, но ему показалось, что тяжелая штора чуть колыхнулась. Он завел Мышку в денник, расседлал, обтер, принес ей ведро воды и только после этого направился к дому. Как обычно в это время, свечи везде уже были погашены, лишь внизу у парадной лестницы горела пара масляных ламп. Эдгар прикрыл за собой дверь и вдруг услышал легкие шаги на лестнице.

Он поднял голову. По ступенькам быстро сбегала вниз Динара. На долю мгновения он растерялся, думая, как к ней обратиться – на языке степняков или на здешнем наречии – но решил заговорить по-стейнбургски, словно нарочно увеличивая дистанцию.

– Ваша светлость?

Она растерянно улыбнулась:

– За весь день с этой суматохой даже не заглянула на конюшню, а там мой Янтарь.

– Конюх присматривает за всеми.

– Конечно, но… – Динара, словно вдруг спохватившись, посмотрела на него пристально. – Вы дрались с этим важным господином… с вами все в порядке?

– Да, спасибо.

– А господин, с которым вы дрались? Вы убили его?

– А вы бы этого хотели?

– Нет, нет! – испугалась она.

– Не убил, не тревожьтесь за него. Немного раскроил ему руку.

– Значит, он не умрет?

– Умереть и от царапинки можно, вам ли не знать, – усмехнулся он, вспомнив, что Динару, как и всех знатных степнячек, учили искусству врачевания. – Но не должен.

Эдгар не решался встретиться с ней взглядом – он помнил, что у маркизы черные глаза, и сейчас боялся, что ему снова начнет мерещиться ледяная темная вода.

– Правда все в порядке? – повторила она несмело. – Вы совсем зеленый.

– Наверное, так в потемках кажется, – отшутился он и, собравшись с силами, все-таки заглянул ей в лицо. Отворачиваться дальше было уже просто невежливо.

Черные глаза не были холодными, как вода. Наоборот. Жаркие, как раскаленная степь в июле, они словно согревали. Нет, скорее даже жгли.

– Помочь вам на конюшне, ваша светлость?

– Нет, спасибо, – Динара проскользнула мимо него, замерла на миг на пороге. – Доброй ночи.

– Доброй ночи, ваша светлость.

Две газеты лежали на изящном чайном столике. Читать, держа газету левой рукой, было неудобно, но Томас, недовольно хмурясь, все-таки пробежал глазами и «Городские вести», и «Новости Стейнбурга». Оба репортера постарались на совесть – вчерашний поединок был изображен со всеми подробностями. Томас неловко повернулся и задел правой рукой, подвешенной на косынке, край столика. Он зашипел и снова, как завороженный, уставился на бумагу. Газетчики умолчали о причине схватки, явно опасаясь, что если они упомянут в печати имя маркизы, то тут же будут вызваны на дуэль – и вовсе не факт, что секретарь герцога обойдется с ними так милосердно, как с Томасом.

Он потянулся к колокольчику и, прежде чем позвонить, повертел его в руке, любуясь тонкой работой: сделанную на заказ вещицу украшал узор из лент, ниток и рулонов ткани, которые образовывали букву Т. Томас, никогда не имевший фамильного герба и титула, давно уже мог себе позволить купить хоть графство, хоть даже герцогство, но не видел в этом никакой необходимости. Это раньше человек без титула не мог ни на дуэли драться, ни в городском собрании голосовать, – а теперь права у всех равны, будь ты хоть принц, хоть лавочник. Вот герб – другое дело. Томас давным-давно заказал художнику герб, и теперь первая буква его имени, словно увитая рулонами ткани, красовалась на многих его вещах, но главное – бирки с этим знаком были на всех тканях с его фабрик и на всей одежде из его швейных мастерских.

Покрутив в левой руке колокольчик, Томас позвонил, приказал принести завтрак и стал осторожно устраиваться в кресле. Спускаться из своего кабинета в столовую ему не хотелось: болела рука, кружилась голова, а настроение было таким мерзким, что он боялся сорваться на кого-нибудь из ни в чем не повинной челяди. Ничего. Теперь он знает финты этого секретаришки и в следующий раз будет наготове. А в том, что следующий раз будет, Томас ничуть не сомневался.

Слуга принес поднос с завтраком.

– Что-нибудь еще прикажете?

Томас быстро покосился на еду. Он был не в духе и не уточнил, что именно хочет к завтраку, поэтому теперь придирчиво рассматривал поднос. Все то, что можно легко взять одной рукой. Кухарка сама сообразила, или так случайно вышло?

– Нет. Налей мне кофе и молока и ступай.

Когда слуга вышел, Томас заерзал в кресле, чтобы поудобнее устроиться, и потянулся наконец к подносу. Ватрушки с творогом, корицей и яблоками его кухарка всегда делала просто сказочные. Он решил начать именно с ватрушек, хотя рядом с ними на подносе лежали и аккуратно поджаренные кусочки хлеба, и мягкое масло, и тонко нарезанный сыр. Томас уже представил себе вкус ватрушки и потом – вкус горячего кофе с молоком, как вдруг в дверь кабинета постучали.

– Ну что еще? – рявкнул он и тут же про себя подумал, что зря так. Грубить челяди не стоило.

– Господин Томас, вас… вас хочет видеть дама.

– Что?!

– Дама, – пролепетал слуга, удивленный едва ли не больше господина.

– Какая еще дама?

Томас лихорадочно думал, пытаясь угадать, кого могла принести нелегкая в такой ранний час. У него промелькнула мысль, что к нему зачем-то явилась молодая маркиза, но это было совершенно невозможно. Он опустил ватрушку и вдруг понял, что раздражение проходит. Стало интересно.

– Проси! – приказал он.