Я не могу приказать себе выздороветь, и, если я болею, я смиренно жду выздоровления. Но то, что подконтрольно мне, я обязательно исправлю, потому что мне это важно. Важно знать, что я сделала все, что в моих силах.
Первый раз сын поехал в лагерь, когда ему было семь лет. Я очень боялась за него. И за себя. Я боялась, что мой страх за него не даст ему нормально отдохнуть, что я буду названивать ему ежечасно и в ужасе спрашивать, не болит ли у него что-нибудь и что он ел.
И если он хотя бы всхрипнет или даст мне понять, что ему грустно, я немедленно брошу все и побегу забирать его из лагеря. Поэтому я нашла лагерь в восьми часах езды от дома, в котором телефоны выдают детям только после смены. Для связи с родителями – телефон у вожатых.
– Не звоните детям первые три дня, они адаптируются и могут плакать, – сказал начальник смены родителям, и я услышала это как «вашим детям будет плохо».
Я боролась со своими страхами, отчаянно возводила баррикады между мной и ними целый день. Но не смогла, сорвалась. Позвонила сыну в первый же вечер. Слушала гудки с ухающим сердцем. Наконец в трубке возник голосок Даси:
– Мам, алло, что ты хотела? Что-то срочное? А то у нас репетиция, и я солист…
Я поняла: моему сыну без меня прекрасно,