4

Мать встречает его тревожным известием: ему пишет отец. Пишет не из соседней деревни, но как раз оттуда, где хотят вести эту украинскую войну вечно, до полной переделки глобуса в американоговорящий дурдом на бандеровском кладбище.

– Что у него нового? – без всякого интереса произносит Филя.

Последний раз отец приезжал в Белогорки пару лет назад, а до этого появлялся каждый год, проводя с Филей ровно неделю. Он давал матери деньги, оплачивал ипотеку на дом, иномарку, институтское образование Фили. Но теперь границы захлопнулись, миром правит скука и неприязнь к соседу, и всякий, у кого есть родня за бугром, начинает бояться самого себя.

– Он хочет, чтобы ты приехал, он оформляет на тебя дом, ведь ты его первенец, а сам он, похоже, очень болен.

– У него есть ещё кто-то? – всё так же безразлично произносит Филя.

Мать молча пожимает плечами, отворачивается, ей ведь тоже всё равно. Так и не выйдя замуж, она торчит целыми днями в школе, в своём директорском кабинете, так ей удобнее распоряжаться своим одиночеством. Давно для себя решив, что нет в мире места лучше Белогорок, с заросшими шалфеем меловыми холмами и тихой, над белым каменистым дном, речкой, она никуда больше не ездит, она вся тут, на огороде, в курятнике, в саду с яблонями и вишнями, и каждый в Белогорках – её бывший ученик. Хотя ведь в молодости и побывала там, куда многие всё ещё так рвутся, в красиво доживающей свой век Европе.

– Он оформил отцовство, теперь можешь мотаться к нему, – равнодушно продолжает мать, – даже можешь там жить.

– Вернусь на фронт, в медчасти нужен врач, но пока я в отпуске… – Филя вопросительно смотрит на мать, – я, пожалуй, съезжу…

Турецкий самолёт вывозит из Москвы шипучую пену недовольства, безделья и лени, возвращая обратно унылую озабоченность: куда теперь-то?.. в сонное евразийское довольство едой и тряпками?.. в азиатскую одержимость работой? Существуя лишь в подмёрзшем воображении идеолога, Евразия примеряет на себя пафос орды, готовой, если что, растоптать Европу, почти уже ослепшую от собственной толерантности к разложению.

И турок знает: чтобы прицепиться к Европе, достаточно впустить туда хотя бы одного турка Впустить жадное, нетерпеливое стремление перехватить у Европы её же бессонное трудолюбие, её же бесстыдную скупость. Турецкий Пегас живёт вовсе не поэтическим воображением, но твёрдой валютой, и счастливо запертые европейские границы кормят турка жирнее халвы и лукума. Хочешь лететь с севера на север, лети сначала в Стамбул.

На этом холодном северном полуострове, с видом на остальную Европу, турки как у себя дома. Бросив в Стамбуле жён и детей, они рванули сюда, на нефтеносный север, ради долгожданной встречи с девушкой, что на тридцать лет старше, но зато с приданым: видом на жительство и паспортом. И уж потом, отбыв занудный пятилетний предпаспортный срок, турок везёт на Пегасе заждавшихся дома жён и детей, попутно торгуя халвой и рахат-лукумом, и так ему, турку, сладко, сладко…

Отец уже высматривает Филю в толпе. Им нетрудно друг друга узнать: оба рослые, светловолосые, невозмутимо спокойные. И слов тут много не надо, пожали друг другу руки, пошли на парковку. У них между собой английский, Филя научился от матери. Опираясь на палку, отец, хотя ему едва лишь за шестьдесят, не стесняется быть стариком, и Филя догадывается, что дело тут в таблетках, без счёта запиваемых пивом и кофе. Как раз с них-то, ненадолго уносящих боль, и начинается, собственно, старость, нежелание внимать незримо таящимся в теле силам жизни. И поскольку таблетки никого ещё от смерти не спасли, всё ещё живущему становится ясно: так жить дальше нельзя. Дотащившись до парковки, отец устало поясняет:

– Ревматизм, мне осталось недолго, да и надоело уже видеть везде одно и то же: нищета, работа за жратву, вожделение к деньгам… Ты ведь знаешь, я не беден, у меня фабрика, поместье, земля, но мне всегда не хватало воздуха, высоты… – он с трудом залезает в кабину, – не хватало доверия к самому себе, хотя другие бывали мной довольны. Другие… – раздражённо бормочет он, – да кто они такие…

Однако руль он держит крепко и любит скорость, почти не сбавляя её перед окошком глотающего мелочь блокпоста. С какой ненавистью швыряет он монеты сонному, за окошком, вахтёру!

– Везде одно и то же, – безнадёжно выдыхает он, – деньги, сытые дьяволы, никчёмный успех…

– Невзгоды укрепляют нас, если мы сами того хотим, – осторожно замечает Филя, – никакого другого смысла в них нет. Натыкаясь повсюду на препятствия, можно ведь придать себе форму прекрасного кристалла, оттачивая каждую грань, а можно в одночасье сломаться… Я был на войне.

– Знаю, – сухо отзывается отец, – русские всегда с кем-то воюют. Русским нужны великие победы, много-много великих побед… – он хрипло смеется, – иначе русский захлебнётся в своей необузданной, бунтарской воле. И эта русская незрелость по-своему таинственна и прекрасна, в ней есть нечто свежее, юношеское… – он поддаёт ещё скорость, нырнув в гранитную пасть туннеля, – И хотя в этой войне русские непременно победят, я охотно помогаю их врагам, да, делаю деньги, я не лучше и не хуже других.

Свернув на просёлочную дорогу, он сбавляет скорость, мимо неспешно плывут начинающие колоситься поля, молодой березовый лес с торчащими тут и там пнями, и впереди белеет среди рододендронов и туй громоздкое здание усадьбы.

– Теперь это твой дом, – не выходя из машины, поясняет отец, – твоё гнездо.

Вдохнув прохладный, пахнущий травой и спеющим зерном воздух, Филя думает о матери: она ведь могла быть счастлива здесь.

5

В доме давно уже поселилась пустота. Комнаты, коридоры, лестницы – везде словно что-то потеряно да так и не найдено, хотя отовсюду тянутся, словно прося милостыню, нити воспоминаний: она всё ещё здесь, здесь… Инна. Разве не странно, что мать Фили, строгая директриса сельской школы и усердная огородница на удобренном навозом участке, в молодости угодила именно сюда! В старинную, давно уже благоустроенную усадьбу, счастливо избежавшую коварства модернизаций, всё ещё дышащую благородной размеренностью девятнадцатого века. И только слепой, скрюченный, как и хозяин, ревматизмом кот все ещё ищет хозяйку, принюхиваясь к едва уловимому запаху оставленного в шкафу белья… он едва ли доживёт до полных двадцати пяти. Возраст её отсутствия.

Неподалёку от дома гостевая дача, со спальней на чердаке, и Филя решает устроиться там, не желая постоянно быть у отца на виду. Хотя ведь Кнут не сидит дома, целыми днями торчит на своей фабрике, будучи одновременно главным инженером, технологом и владельцем, и только вечером, грезя перед телевизором о тех же своих дневных делах, рассеянно сообщает Филе, когда приходит уборщица, меняющая коту песок, когда приносят из ресторана ужин. Сам же Филя набрёл среди дня на склад всякой техники в просторном, размером с многоквартирный дом, гараже: несколько легковых машин и лодок, трактор, экскаватор, снегоход. Среди машин – пара американских, роскошно длинных, с откидным верхом, и видно, что на ходу, только сесть и нестись, всем на показ, на пару с молодой дамой, изящно придерживающей английскую шляпу. Что касается лодок, то любая из них запросто обойдёт Европу, комфортно предоставив счастливчику спальню и душ, гостиную и солярий. Одна из лодок – деревянная парусная яхта, тут нужен долгий опыт и склонность к авантюрам, нужны к тому же силы, но Кнуту уже всё равно. В самом углу гаража, возле набитого пивными банками мешка, тихо покоится старый деревянный ялик, давно уже никому не нужный, хотя парус тоже тут, и мачта, и руль. Лёгкое, подвижное судёнышко, готовое в любую минуту хлебнуть боком воду, а то и просто перевернуться, показывая чайкам своё, с облупившейся краской, дно. Этот ялик хорош уже тем, что никто не станет горевать о его потере, и в случае чего можно тащить его волоком вдоль берега, назло встречному, с дождём, ветру. Осмотрев парус и руль, Филя тут же решает спустить ялик на воду, тут рядом безлюдный птичий фьорд, с весны до осени населённый гусиными и лебедиными стаями, и ветер как раз подходящий. Ветер с юго-востока, должно быть, из России. Но пока ялик ещё в гараже, можно ведь кое-что изменить, советуясь с плывущей против течения рыбой, выманивая секрет у радужно раскрашенного лосося, взбирающегося вверх по бурлящим горным ручьям. Сидя на мотке каната, Филя гасит в себе все мысли, опустошая расчетливый рассудок, и словно прорвавшись сквозь пёстрый ковёр чувств, к нему подступают яркие, непрерывно меняющиеся образы, словно само время изливает себя в них, и только к вечеру тайна радужного лосося становится Филе понятной. Теперь этот ялик начнёт новую жизнь, куда более авантюрную, чем прежде. Весь следующий день Филя не выходит из гаража, осваивая валяющиеся на полках инструменты, и когда ялик, став рыбой, был уже готов к отплытию, ставит на корме трехцветный флажок, не оставлять же рыбу безымянной.

6

Серые гуси не принимают всерьез тарахтящие вдоль берега моторки, зная, что всё тут для них, серых и перелётных: клеверные поля, коровий навоз, усыпанный морской капустой и мелкими ракушками берег. Но этот, с поднятым парусом, ялик здесь явно чужой, дерзко захватывающий солнечную гладь фьорда. Так легко может скользить по воде разве что гусь или лебедь, составляя с водой единое целое и потому, не зная никаких препятствий. И серый вожак подаёт стае знак: всем подняться в воздух.

Чем дальше от берега, тем яснее звучит этот зов: скорость!.. скорость! Там, где фьорд распахивается вширь, виден другой парусник, спортивная яхта, и Филе охота подойти поближе, взглянуть, и ялик несётся, вспарывая мелкую рябь, и волна то и дело перехлёстывает через борта. Поравнявшись с яхтой, он видит сидящего в шезлонге старика, в белой капитанской форме и фуражке, видит умело работающих со снастями матросов, и ялик несётся дальше, с легкостью обгоняя многопарусный корабль. Бросая раскрошенный хлеб догоняющим его чайкам, Филя успевает вычерпывать совком воду, и чайки что-то кричат, кричат…

На яхте его заметили. Один из матросов сообщает капитану, что на проскочившей мимо посудине торчит трехцветный вражеский флаг, и старик смотрит в бинокль: в самом деле, флаг российский. Тут надо действовать решительно: шезлонг вместе со стариком перетаскивают в каюту, матрос с автоматом берёт на прицел дерзко нарушивший дистанцию парусник.

– Как интересно, наверняка это русский шпион! – делится с матросами радостным любопытством одетая в военную форму девчонка лет двадцати. Капитан приходится ей дедушкой, и потому ей всё тут можно, даже стрелять в чаек из винтовки и прыгать с борта в воду, – Давайте же его догоним и схватим! Ну же! Поехали!