Цитаты из книг автора «Ольга Птицева»

Сколько нужно простоять на коленях в грязи у проезжей части, чтобы хоть кто-нибудь заметил тебя и притормозил? Нина провалялась на обочине минут пятнадцать, это время показалось ей целой вечностью, огромной ямой, в которую медленно осыпалась рыхлая земля жизни. Мыслей не было, только темная жижа плескалась от виска к виску, даже боль и та отступила, ушла куда-то вдаль, в самую глубь, обжигая корневые, изначальные слои Нины.

– Я кота не нашел, – признался папа и присел перед Лизой на корточки. – Все обегал, нет котов. Всегда есть, а сегодня нет. Как назло. – Серые глаза его влажно блестели, Лиза никогда не видела, чтобы папа плакал, потому решила, что показалось. – Но зверя я тебе нашел, Лиз! Ты его береги! Он несчастный. – Отстранился, протянул ей шарф. – Бери, Лизка, бери! – Толь, такси… – жалобно простонала мама, натягивая плащ. – Да погоди ты! – Папа дернул плечом, наклонился к Лизе еще ближе. – Мне сказали, его сегодня собирались змее скормить, а я успел. Спас его, Лиз. Для тебя спас.

Их глаза встретились. Первый раз Ильдар понял, как похожи они с отцом и как не похожи. Восточная кровь, размытая матерью, сделала Ильдара куда красивее отца, но суть было не спрятать даже этой горячей смесью. Поверни дорожка не туда, и отцовское место на продавленном диване у вечно включенного телика станет принадлежать Ильдару. Пусть не в этом доме, пусть в другом, но он легко повторит этот путь. Несчастливый путь.

Хотелось орать. Распахнуть окно, вывалиться по пояс наружу, вдохнуть холодного ноября и заголосить в эту серость: – С хера ли?! Вопрос, вечный, как само мироздание, вертелся на языке. И как упоительно было перекатывать его во рту, словно розовую барбариску, шептать украдкой, поглядывая на небо, озвучивать в разговоре, мельком, шутя, и кричать пьяной дурой в небо, когда становилось совсем уж невмоготу. А после – хохотать, хохотать, чтобы не свихнуться. – С хера ли так больно? С хера ли так темно? С хера ли так без-на-деж-но?

– Ощущает ли вину тьма, увлекающая на дно сумасшествия того, кто рад потерять рассудок? – Елена Викторовна затушила сигарету о подоконник и легко соскочила с него, босые ноги шлепнули об пол. – Берет ли на себя ответственность тот, кто шагает во тьму, лишь бы не испытывать боли, гнева и одиночества? Выбираем ли мы, кем стать – тьмой или тонущим во тьме? Или каждый тонущий сам себе тьма?

Когда она ушла, больно оттолкнув меня, будто она физически не могла больше находится рядом, я испытал облегчение. Ничего не стоило соврать ей, любой бы на моем месте поступил именно так. А в награду получил бы благодарное костлявое тело, преданные рыбьи глаза и проведенный мимо кассы горячий пирожок с вишней. Это было бы легко и почти не подло – подумаешь, маленькая ложь. Промолчав я сделал Зое куда больнее, чем было бы ей, реши я расстаться следующим же утром. Это нарушило главное правило – лги, чтобы получить искомое, как все в этом мире, получай искомое, чтобы стать в нем своим.

Острый локоток, колючая ткань строгого платья, беличий прикус, маленькие глазки на смуглом лице. Кто защитил бы тебя от меня, будь ты Норой? Кто защитит тебя от таких, как я? От тех, кто хуже меня в сто тысяч раз? От бездонного равнодушия этого мира? Как тебе живется в нем, девочка-белочка? Как всем нам живется? Может, скрипучий дом, его тьма и пыль – не самое дрянное место для побега от реальности, где равнодушная толпа всегда останется равнодушной?

Но стоящая у стены девушка злилась так же искренне, как любая другая, отчитывающая непослушного ребенка. Она чуть развернулась, и теперь я мог разглядеть ее маленький, сморщенный от досады носик, ее большие глаза, глубоко посаженные, круглые, сверкающие гневом, и даже губу, которую она закусила острыми зубками. Под ногами у нее валялась распотрошенная книжка, и девочка не желала подходить к ней, вырывалась, плакала. Это выглядело сценой из живого спектакля, за которой я подглядывал почти не дыша. Вот актриса наклонилась и подобрала смятую страницу, вот поднесла ее ближе к девочке, и та залилась слезами. Звуков я почти не слышал, гул нагнетался в моей голове, звенело в ушах, давило виски, но мне и дело не было до этих мелочей. Действие продолжалось. Фигуры двигались словно в танце – отточено и плавно. Девочка упорствовала, ее маленькое личико полыхало гневом. Она размахнулась свободной ладошкой и с силой ударила по стискивающим ее тонким пальцам. Я не услышал шлепка, но увидел, как девочка выскользнула из рук опешивший наставницы, отскочила в сторону, но тут же испугалась, бросилась обратно к той, что с досадой терла ушибленную кисть. Я перевел взгляд. Ее лицо – острое, чуть грубоватое, но от того красивое настолько, что жалобно заныло в груди, – побледнело. Между бровей пролегла тонкая морщинка. Она поджала губы и, не глядя на застывшую у кукольного домика воспитанницу, шагнула к двери.

льчик, и никогда сюда не возвращайся. Пустое это, бродить по месту, которого нет

Мы не здоровались, но попрощаться ты должен. Ради приличия, так ведь